Конец февраля ознаменовался хорошим мужским праздником. – Днем Советской Армии. Хотя, если честно, то для становления армии и ее содержания, женская половина страны прилагала не меньше усилий и труда, чем мужская. В клубе должен быть торжественный вечер, где чествовали передовиков производства из мужской половины работников леспромхоза. Не исключалось, что кому-то могли вручить и награду за гражданский труд, а может бвть даже и за прошедшую войну. Воинские затерянные награды долго еще приходили после войны. То что, кому-то вручат премию или грамоту было явление обязательным. Всем начальникам лесо участков и мастерам различных служб было заранее приказано обеспечить явку бывших фронтовиков, и взрослой мужской молодежи. Фронтовики должны быть привсех своих наградах. Парторг деловито носился по всем лесоучасткам и службам и нахмурясь объяснял – приказывал: – обеспечить сто процентную явку фронтовиков на 23 февраля в клуб! Еще три дня, а ты уже десятый раз напоминаешь! – отмахивались от него. Вот на то и напоминаю, чтоб обеспечили, вплоть до лишения премии. Ну, это брось парторг! – премия выдается не за митинги, а за доблестный труд. Ну, я с тобой спорить не буду, а к кассе подойдешь за зарплатой, узнаешь, как не выполнять приказы сверху. И парторг многозначительно поднимал указательный палец вверх и тыкал им выше своей головы. Тут же вытаскивал блокнот и карандаш и что-то записывал в нем. Ты, че Виктор Авдеевич, конечно буду обеспечивать! – волновался начальник или мастер. Ну, то-то, приказы партии и правительства должны выполняться неукоснительно – самодовольно ухмылялся парторг. Тьфу, ты! – чертыхался мастер, – задолбал своей партией и правительством, – отходя в сторону. В нарядной гаража на утренней пятиминутке перед разъездом по лесосекам, было полно рабочих. Был сплошной галдеж; – смех, шутки, накурено – хоть топор вешай. Завгар, закончив рыться в бумагах встал и прокашлялся: – Так, товарищи, тихо! – Скоро наш мужской праздник и его надо встретить достойным трудом и придти в клуб в параде при наградах. В открывшуюся дверь вошли еще несколько человек, и с ними раскрасневшийся от мороза парторг. Пантюха пришел, щас лекцию о партии и правительстве закатит, и про килу чего-нибудь разъяснит, – смеясь перешептывались мужики. Да, тихо вы! Рявкнул опять завгар. Тем более, многих ждет торжественное вручение премии, за трудовые успехи. Вот я зачитываю список кому надо обязательно быть на торжестве, хотя приглашаются все рабочие гаража. А с бабами-то можно? Осведомился кто-то. А как же! Жены должны видеть праздник своих мужей, – ответил завгар. Буфет-то будет? По сто грамм фронтовых нальют? Забеспокоился известный выпивоха, – Ванька Лезнев. Ну, заплатишь – выпьешь, – парировал завгар. Значит, все запомнили, кто в списке? – Потряс листом он. В списке значился и Максим. Можно вопрос? – поднял он руку. Давай! – махнул головой завгар. Васильич! Я заранее извещаю, что наверное не смогу быть на вечере. Во-первых: – у меня нет парада, а во вторых половину моих наград отобрали в милиции и сдали в военкомат на хранение. До выяснения их подлинности. И вот, уже несколько лет выясняют. Во, дают! Зашумели мужики. А остальные где? Поинтересовался завгар. Я ж помню по приезду сюда, ты в наградах был. Да, был они у меня есть. Только я их в тайге закопал, чтобы и их не отобрали. Ни хрена себе, так это была только половина? Загалдели вокруг. Вот это да! Погоди, а документы на медали и ордена у тебя есть? Все в полном порядке! На каждую награду есть документ. Так что кто отобрал у меня награды, то пусть и празднует вместо меня! И Максим сел. В нарядной повисла неловкая тишина. Мужики нещадно курили, переглядывались и крутили головами. Да, перестаньте вы курить! Откройте дверь! – закашлялся завгар. Пантюха перестал писать что-то в блокноте и хмурясь и уставясь глазами в угол потолка начал медленно говорить: – Вот что товарищи! Поставленная перед вами задача – всем ясна, а Цынгиляеву снова нет. Он как был – э-э-э, запнулся парторг. Калмыком был, калмыком и остался! Подсказал ему весело Максим. Мужики грохнули таким смехом, что задрожали стекла в окнах. Как он был несознательным и не признающим советскую власть – так и остался! – Пытался перекричать смеющихся парторг. Ага, ты сознательный? Поднялся со скамейки во весь свой двухметровый рост Ленька Шуйков – отец многодетной семьи. Посмотри, как он работает и как живет. Ну, а как воевал награды сами за себя об этом говорят. А где ж они эти награды? У кого они есть, у того есть, – скривился Пантюха. Да видели, одну твою медальку! – завизжал кто-то из задних рядов, явно прячась. Отобрали значит не его, сюда в Сибирь загнали, значит есть за что! Ты смотри, мать твою, куда палку он гнет! Это что? Кто в Сибири, тот значит враг народа? Я родился здесь! Поднялся страшный галдеж. А ты-то где живешь? Не в Сибири? Договорился килун несчастный! Товарищи, товарищи! Я хотел сказать… Ты уже все сказал! Пантюха понял, что совершил страшную ошибку, – его глаза растерянно бегали, не видя ничего. До каких пор ты будешь тыкать в раны людей? Спецпереселенцы, – калмыки, грек, литовец – вы враги народа! Да ты сам враг партии! И восьмипудовый Ленька яростно плюхнулся на лавку, которая жалобно скрипнула и с хрустом обломилась, усадив четверых мужиков на пол. Верно! Заорали мужики, а барахтающиеся на полу, весело матерясь поднимались. В райком партии писать надо! Топор ему в руки, пусть сучкорубом идет! Неслись разные возгласы. Да на хер он нужен, без него обойдемся! Тихо! Тихо! – надрывался завгар. Цынгиляев встань! Объясни все по порядку как ты попал сюда, и как у тебя изъяли награды, за что. Максим встал. Все сразу утихли. Парторг играя желваками скул, смотрел на него. Все просто. Когда 28 декабря 1943 года калмыцкий народ от мала до велика депортировали в Сибирь, мы мужики были на фронтах Великой Отечественной как и все способные воевать граждане СССР. Я воевал тогда под Сталинградом. И как только там стало полегче, меня в составе спецгруппы разведчиков стали перебрасывать в различные точки фронтов и в тыл врага. О депортации моего народа было уже известно. С фронтов стали снимать всех боеспособных воинов – калмыков и отправлять на Урал на строительство Широкостроя. А почему фронты оголять? А за что? А че, такой этот Широкострой? – понеслись вопросы. Тихо, тихо! – рявкнул завгар. Продолжай! Ну, генерал меня долго не отпускал, почти до конца войны. Генералу конечно досталось за это. Но скрутили и меня. И на Урал. Работал там. Зона, короче, для нас там была. Потом, сюда разрешили на воссоединение с семьей приехать. Только жена с двумя детьми не здесь была, а в Канском районе. Канский – Манский по названию похожи. На Камарчаге по ошибке я сошел, там меня милиция под ручки, давай к нам. Шофера и трактористы нам нужны. Хотя по гражданской специальности я зоотехник – ветврач. Ишь, ты заломали как человека! – выдохнул кто-то. Когда везли в милицию в воронке. Спрятал я своих половину наград и документов за голенища сапог. Как знал что отберут. У калмыка не должно быть столько наград. Ну, вот и я в Орешном уже шесть лет. Жену и детей обещали найти и перевезти сюда. Сколько запросов ни делал, ответов нет. Так что обманули меня. Парторга и участкового сколько ни просил – не помогли и на грамм. Очевидно, письма мои и запросы где-то пропадают. Суки! – плюнул кто-то на пол. А выехать в Канский район на поиски семьи не разрешают. Вот живу и маюсь, чужих детей воспитываю. А остальные награды спрятал я действительно, чтобы не отобрали. Так что пусть теперь геологи находят их вместо металла. Вон как! Крякнул завгар. Выходит мы с тобой под Сталинградом вместе воевали. А меня спас раненый и вытащил какой-то не русский, может быть даже калмык. Только я теперь живой и свободный, а ты в цепях. Петр Васильич! Думай, что говоришь! – Побагровел парторг. Думаю, думаю, – укоризненно закачал он головой. Дежурки подошли! – закричал кто-то из двери. И рабочие гомоня на все лады повалили из нарядной. Цынгиляев, останься! – как-то неуверенно промямлил парторг. Максим сделал вид, что не услышал и поспешил выйти на улицу. Завгар отчитывая Леньку Шуйкова, что сломал скамейку, тоже вышел на улицу. В нарядной остался растерянный парторг. Один. Заложив руки за спину, он походил по замусоренному полу и присев около топящейся железной печурки зачем-то заглянул в нее, кинув туда пару поленьев. Еще немного подождав, он застегнул полушубок и не дождавшись ни Максима, ни завгара, вышел на улицу, и побрел из гаража, неизвестно куда.