Игравшие ребятишки на ближних штабелях, неожиданно услышали сильный грохот, невдалеке от себя. Высокий штабель с двухэтажный дом из толстых бревен, накрытый снежной шапкой заметно выделялся среди остальных, своей громадностью, как по высоте, так и по длине. Между толстых бревен были глубокие лазы и лучшего места для игры в «вечную войну» для пацанов не было. Правда взрослые, а особенно мастер, гоняли их отсюда, во избежания несчастных случаев. Бывали случаи, когда пацаны обрывались со штабелей ломали руки, ноги, расквашивали носы. Но это быстро забывалось, и игры начинались снова. Иногда плохо подпертые передние бревна рассыпались, но это бывало редко, а главное бог миловал при таких неувязках. Это бывало на других штабелях, а на этом месте из года в год накатывался всегда громадный штабель, потому что берег реки был обрывистый, река глубокая. Одним словом удобное место. И пацанов сюда тянуло как магнитом. Если их отсюда гнали взрослые, то можно запросто удрать от них, чтобы не попасть под оплеуху, разными путями. Или скатиться по обрыву на замерзшую реку, или податься на бугор в ельник, который тянулся по косогору, через лесовозную дорогу которая шла в конце штабеля перед бугром. Или на худой конец можно было затаиться между бревен штабеля накатанных рядами на толстые жердины – прокладки. Передняя часть штабеля лежащая на берегу реки и не доходила до обрыва метров на пять, и хотя здесь ходить было опасно, все равно все ходили, сокращая расстояние от села до дальних штабелей и основной площадки плотбища. Если привозились готовые стандартные бревна, то их сразу разгружали на штабеля, а если привозили хлысты, то их распиливали на нужные бревна, подчищали от сучьев. На плотбище всегда было шумно, интересно. Здесь всегда горел костер, сжигавший кору и сучья. Река на этом участке делала изгиб, и чтобы попасть на плотбище надо было пройти несколько первоночальных штабелей. Удивившись, что оказался на пути к плотбищу, парторг не захотел ни с кем из рабочих встречаться. Но тут он увидел двоих пацанов между бревен второго штабеля. Ну, сейчас я вас, стервецы достану! Сколько можно объяснять родителям и гонять пацанов, что нельзя здесь играть! И быстро поспешил к первому штабелю, чтобы обойти его вокруг. И тут грохот. Тринадцатилетний пацан – Толька, затаившийся между бревнами первого штабеля, уже замерз и хотел уже перескочить в тайник другого штабеля, что-то уж долго не могла его найти ищущая сторона их игры. Шмыгая носом, он жевал серу и сквозь дыру между торцами бревен поглядывал в сторону села. Отсюда его можно было увидеть, а с другой стороны штабеля, он в дыру обвалил снег и видно его не было. Но пацаны ушлый народ и уже заметили с другого штабеля свежие разломы снега и вот-вот должны были найти «врага». Парторга Толька заметил давно и надсадно соображал: как же быть? Как узнать, куда пойдет Пантюха, когда выпадет из его поля зрения. Если он увидел пацанов, то начнет совать свой нос во все дыры штабелей. И не дай бог, найдет? От него не убежишь. На своих длинных ходулях он догонит кого хочешь, если уж побежал. Толька потрогал машинально свои уши под шапкой, которых не единожды касался парторг за художества беспризорного пацана. Особенно он вылавливал его когда поступали сигналы, что он в очередной раз сбежал из районного детдома. Сейчас пацан тоже находился в «бегах» и обретался у тетки до вчерашнего дня. Но неудачно стащил у нее приличный кусок сахара и совсем небольшую баночку черничного варенья, и все это они съели и запили калмыцким чаем в избе у калмыков, по случаю болезни его друга Хары, которого он дважды «уводил» из детдома, когда убегал сам. Харку, почему-то ни парторг, ни участковый назад в детдом не отправляли, а Тольку всегда вылавливали. Наверное потому, что его дядька был партийный. Когда его увозил участковый в район, калмычата всегда приходили провожать к конторе. И его всегда стыдил парторг и участковый: – Смотри, у тебя друзей путевых нет, одна калмычня вшивая и оборванная. А за что меня – то как преступника в детдом отправляете? И я с ними жил бы, у них всегда место для меня есть, а у тетки никогда мне места нет. Во-во, чтобы поменьше вшей имел, да меньше пакостил. И учиться тебе надо. А я всегда учусь, – и пацан вытаскивал из-за пазухи какую-то потрепанную книжку. Это милый, художественная, не считается. Тебе школьную программу осваивать надо. Да и без тебя спокойнее. А то приедешь, сразу в школе драка, где-то что-то украдут, короче одни неприятности от тебя. А от калмычат держись подальше, пока заразу не подхватил. Не подхвачу, у них дед знает как лечить всякие болезни и одежду каждый раз прожаривает у печки. У них даже тараканов и клопов нет. Дед какими-то травами и полыньей их выжил. А у нас и клопов и тараканов у тетки полно. А знаешь почему? У тетки жратвы полно, а у калмыков насекомым жрать нечего, – смеялись участковый с парторгом. И когда они выходили из конторы на улице уже толпились кучка калмычат. Тулюка! – кричали они, – дитдомка цееки, цееки, Орешкин шулун одх! (Толька, в детдоме будь мало, в Орешное быстрей иди!). Мэн, сэн, – (да, хорошо!)– отвечал им пацан садясь в бобик. Ты, что их понимаешь? – удивился парторг. А что они не люди? Такие же как мы, только по своему говорят. Парторг с участковым немо переглядывались. Убежишь еще раз, в колонию, в малолетку отправлю, – напутствовал его парторг, дергая за ухо. Ну, погоди, вырасту, ноги тебе переломаю! А, ну, иди! Толкал его в машину парторг. Гоша, смотри! Удерет – башкой ответишь! Не удерет. Не захочет так ехать, наручники надену. Наручников Толька боялся как огня. Да, не побегу я, поехали быстрей, а то этот опять уши крутить начнет, плакал он. Вот так невесело размышлял пацан, лежа в штабеле меж бревен. А тут еще пацаны закричали: – Толян, все, вылазь, мы нашли тебя! Крик исходил из соседнего штабеля и был глуховат из-за того, что он дыру со стороны ног завалил снегом. Но очевидно, снег просел и его было видно, или пацаны брали его на «понт». А тут Пантюха очевидно увидел их, а может и услышал как они звали его. Возможно, Пантюха и искал даже его, чтобы «галочку» поставить. Тетка точно настучала ему за сахар и варенье. Она бы может и не хватилась сразу всего этого. Да, проклятое черничное варенье, без следа не съешь. Губы и язык долго будут фиолетово-синие. К тетке он заявился вечером как ни в чем ни бывало. Где шлялся, остолоп? Кто у коровы чистить будет и поить ее? Жрать-то пришел? – Ярилась она. Ну, промолчи, буркни что-нибудь, уйди в стайку к корове. Нет же, взялся огрызаться: – Я че утром не чистил и не поил что ли? Ааа! Округлила тетка глаза. Варенье черничное лопал! И кинулась в кладовку, оттолкнув его от двери. Может и убежал бы он, да не тут то было! Тетка подперла дверь из избы лопатой. И обнаружив пропажу варенья и куска сахара, вихрем ворвалась назад и отхлестала его по щекам и взялась за уши. Тут его терпение кончилось. Он боднул ее головой в живот и ящерицей скользнул между ее грузных ног, и кинулся бежать куда глаза глядят, все-таки успев прихватить свою шапку. Тетка растянулась на полу и заголосив: – Убили! Ой, люди! Осталась дома. Побродив немного по селу, он свернул к калмыцкой избе, где и заночевал среди калмычат. В школу надо ходить, тогда Пантюха не тронет! – Озарила его мысль. И утром тщательно умывшись, он побрел в школу. В школе можно было прокормиться, так как все пацаны брали с собой что-нибудь съестное, на худой конец – кусок хлеба. С ним делились охотно, кто не хотел связываться с ним, а кто просто по-товарищески, зная его положение в жизни. «Настреляв» кусаников, он даже неплохо поел и решил, что даже если сегодня не поест у калмыков, то не здохнет. Были худшие времени. Родной его тетки Катьки, знаменитой трактористки, дома не было уже целый месяц. Она была где-то на учебе, переучивалась на машинистку эл. станции. Все знали об этом. И если бы он даже забрался к ней в избу, а он знал, где лежит ключ, то его все равно бы вычислили соседи. А так придется ночевать у калмыков, да чтобы никто не видел, а то в школу не пустят, заставят проходить санобработку. А там его возьмут тепленького и голенького. Не, лучше перекантуюсь у калмыков, созрела у него мысль. День бы скорей кончился! Вот он и согласился поиграть в войнушку на штабелях. Почти никто не увидит. А тут, черт принес Пантюху. Может даже за ним. Может даже в колонию захочет отправить. Сколько всяких дел и краж остались не раскрытыми. Свалят на Тольку, напишут, что захотят. И нате вам! Малолетка обеспечена! А че я там не видел? Лучше детдом, оттуда хоть сбежать можно. Если бы не Пантюха, то может быть и не искали. А пацан, отрабатывая на брюхе назад по користым бревнам, начал ногами выгребать снег. А-а-а! Вот ты где? Заорали пацаны, увидев наяву Тольку, с задранной чуть ли не до подмышек фуфайкой. От заднего поползновения. Дураки! Быстро линяйте отсюда! Пантюха уже у моего штабеля идет! Пацаны враз пропали из вида, и чуть не ломая шеи свалились в снег между вторым и третьим штабелем, и пустились бежать в ельник. Там их кто-то пуганул и они, чуть ли не по пояс в снегу, уходили по косогору. Толька никак не мог развернуться, чтобы узнать, пойдет ли парторг между его штабелем и тем, откуда удрали пацаны. Если он пойдет тут, то он успеет выскочить с обратной стороны. Только он успел развернуться, еще даже не успел выглянуть между штабелями, как раздался страшенный грохот вначале штабеля и задрожали бревна, между которых он лежал. А-а-а! В страхе закричал он, давя в себе крик, так как боялся быть обнаруженным, и кувырком выкатился из щели, больно ударился коленкой о бревно уже где-то внизу, хромая и преодолевая глубокий снег, пустился бежать вокруг штабеля. Выбежав на дорогу, он метнулся на одну сторону конца штабеля, потом на другую. Пантюхи нигде не было. Неужели он обвалил штабель? И почему-то все поглядывал на старую нерабочую телефонную линию, с кое-где оставшимися проводами. Еще убегая, он услышал звук лопающейся струны, но было не до того. Потом провода покачивались и болтались оборванными концами. Пацан побежал дальше по дороге, высматривая между штабелями Пантюху. Его нигде не было. А ведь он должен был идти как раз мимо обрушившегося штабеля. Неужели попал под бревна? Чувствуя какое-то сильное волнение – мелькнуло у него в голове. И уже ни от кого не таясь, он выскочил на берег к речке, где-то за пятым штабелем, и увидел бегущих людей с плотбища. Поодаль, остерегаясь подзатыльников рабочих, выглядывали пацаны обеих команд. Толян, чего там? Да толком не знаю! Кажись, Пантюху штабелем накрыло. И все зачарованно смотрели, как с обрыва нет, – нет, да и скатывалось очередное бревно. То оно бухалось торчком на лед, проламывая его, то просто гремело на скатившиеся бревна и останавливалось в самом непредсказуемом положении. Лед на реке под тяжестью скатившихся бревен лопался, проваливался и по снежной целине русла хлынула освободившаяся вода. Первым подбежал к Тольке запыхавшийся мужик. Че там? Почему? Хватал он ртом воздух. Пантюха там шел и нету его! – Там наверное! Дрожащей рукой тыкал он в обвалившиеся бревна. Какой Пантюха? Сколько ребятишек погибло? Не-е! Наши все живы. Нас там не было. Нас десять человек было. Все живы. Прибежавшая тощая маркировщица Валька Ананьева, услышавшая слово «десять», присела на корточки и обхватив голову руками заголосила: – боженьки ты мой, как же ты допустил гибель деточек! Это ты, вражина детдомовская, завел их на погибель! Цыц! Дура! Рявкнул на нее мужик. Обскажи точнее, какой Пантюха? Ну, ну этот киластый! – лепетал пацан трясущимися губами. Парторг, что ли? Пантелеев? Да, он. – Пятился в страхе от мужика пацан. Подбежали еще мужики, бабы, приковылял хромой мастер. Все живы? Были первые его слова. Да, вот пацан говорит, – Пантюха, то есть парторг, шел там в это время. Да ты что? Что шел, еще в далеке я сама видела, а тут у этого штабеля уже не смотрела, потому как работала. А не этот ли змееныш подпорки выбил? Ощерилась Валька и кинулась к Тольке. Пацан мигом очутился на оставшихся бревнах обрушившегося штабеля. Сама дура, и не один парень к тебе не подходит. Ты же сама подходила к этому штабелю и что-то там делала. Сам видел! – Заорал пацан, отступая еще дальше. Вот скажу НКВДшникам, они живо узнают, откуда у тебя ноги растут! Ну, гад, я тебе сейчас покажу! И Ваьлка запрыгнула на бревно, свалившееся с обрыва, намереваясь побежать за пацаном по оставшимся бревнам. И закричала как зарезанная, закрыв лицо руками, плюхнулась задницей в снег. Ой, вот он! Вот он! Тыкала она рукавицей на бревно, на котором стояла. Смекнув, что здесь что-то не так, мужики кинулись к ней и стали рассматривать то, на что она тыкала рукой. Сначала подняли ее, чтобы не свалилась с обрыва и дружно накинулись на Тольку. Точно звереныш! Безотцовщина, она и есть безотцовщина! Некому поучить. Надо же, так девку обидеть? Жалели они Вальку, у которой начался приступ кашля. Она плакала и визжала: – Да отстаньте вы от него! Человек погиб! Вытаскивать надо или милицию вызывать? Стоп, стоп! Перекосился мастер, подойдя ближе к бревну. И тыкая в бревно пальцем, пытался что-то сказать: – Э-э, – то, то! Это он! Парторг! – Наконец обрел он дар речи. Где? Разом выдохнули стоящие и кинулись к бревну. Под бревном, в углублении, виднелась одна нога в белом фетровом валенке, фасонисто обшитом полосками коричневой кожи. Такие валенки, громадного размера, были только у парторга. Их нельзя было нигде купить. И стоили они дорого. Это знали все. Второй ноги не было видно, так как пространство между нижними бревнами было завалено корой и снегом. Мужики бестолково стояли, покуривали. Хана ему! – Выплюнул окурок Пашка-сучкоруб, точно кости все переломало. Валька уже утихла и все чаще поглядывала на Тольку. Толя, зачем ты на меня наговорил, будто я что-то делала у этого штабеля? Начала она ласковым голосом. А ты зачем меня обзывала и договорилась, будто я подпорки выбил? Подпорки просто не выбьешь. Я же видел, как мужики выбивают – ломиком и кувалдой. Ну я это так, обозлилась. И я обозлился, думаешь, хорошо слушать, когда тебя постоянно обзывают как попало? Конечно нет, не сердись на меня. Да я то че? Так мы дообзываемся, что нас обоих в воронок сунут. А которые виноватые, на свободе останутся. Точно, точно. Чего на пацана взъелись? Хромой мастер Гришка вытирал шапкой лоб и надсадно размышлял: вчера обход по всем штабелям делал, что у дороги – все подпорки стояли. Все было в норме. А сегодня, замотался и не успел. А тут еще снегу ночью намело, все засыпало. На Пантелеева злобились люди, могли и подстроить, – встряла старая баба. Диверсия, думаешь? Как хошь, называй, думаю, штабель рухнул не спроста. Мужик, прибежавший первым, все задирал голову вверх и смотрел на оборванные провода. Потом спустился по обрыву на речку к беспорядочно лежащим бревнам. Че, Иван, рыбки захотел словить? Ага, махал он руками что-то разглядывая. Потом что-то взял и потянул с одного бревна. Проволока к бревну привязана! – Вдруг закричал он. И еще одна торчит из воды! И бегом пустился назад. Диверсия! Подстроили! Сразу заговорили наперебой. Ну, теперь жди гостей, понаедут, затаскают! Вон, дядя Коля Арзамасов рассказывал: – Ему танком ноги переехало и в окопе завалило. А он живой оказался, когда откопали. Ноги отрезали, а он живет, еще и сварщиком в гараже работает. Ты, о чем это, пацан? Тут надо думать, как от НКВДшников спасаться, а ты сказки рассказываешь. Это не сказки, это правда! Он хоть и Пантюха Киластый, а может и еще живой. А меня точно посадят! Я ему при Чикове грозился ноги переломать, когда вырасту! И усевшись на бревно, Толька горько заплакал. Во, Пашка, пацан быстрей нас, взрослых, сообразил: – Ты тоже по пьянке гонялся за ним с дубиной. Ну, было, мы ж помирились! – развел руками сучкоруб. А какого хера мы стоим, сопли развесили! Прав пацан, надо вытаскивать его, хоть живого, хоть мертвого, Таскать нас все равно будут. А ну, давай, жердиной чуть приподнимаем край и откатываем с ноги бревно! Так, так, легче! Ну, вот! Разгребаем снег и кору, мать вашу! – суетился мастер. Слышь, пацан, сойди-ка вниз с бревен, а то не дай бог, бревна покатятся! Разгребая снег, добрались и до второй ноги, неестественно согнутой в обратную сторону от коленного сустава. Вокруг кровянел снег. Стали подвигать ногу в более удобное положение, захрустели кости. Да, нога сломана. Погребли дальше. Снег, смешанный с корою, колол руки, местами был твердый, спрессованный. Догреблись до поясницы. Дальше шло толстое бревно, которое надо было как-то скатить с тела. Мешали бревна верхнего ряда, зажимавшие это бревно. Пришлось скатывать несколько бревен сверху. Скатили. Осторожно откатили и злополучное бревно. Показался скомканный на спине полушубок. Пересыпанный снегом и мелкой корой. Пашка стряс снег с полушубка, задрал его до плеч и приложился ухом к спине. Дышит! Мать вашу! Заорал он и еще яростнее стал разгребать снег. Показалась голова. Кое-где была кровь. Поднимаем потихоньку и тащим в сторону! На бок, на бок кладем! Ногу оберегайте, хуже сделаем. Перетянуть ее ремнем надо, а то кровью изойдет! Перетянули. Распоряжался Пашка. Вытирали лицо от крови, осматривали грудь, руки. В больницу быстрей надо, чего рассусоливаете! Завизжал пацан. Тьфу ты! Точно! Загомонили взрослые. Давай, потащили на дорогу. Литовец как раз должен еще на плотбище быть, увезет в больницу. Облепив тело Пантюхи со всех сторон, уцепились за полы полушубка, воротник, понесли к дороге. Кто-то снял фуфайку и ее подсунули под здоровенные окровавленные ноги, несли на ней. Тропинка была узкая, проваливались в глубокий снег по ее сторонам. Тяжело дыша, переговаривались: – Вот тебе и пацан, безотцовщина, змееныш, детдомовец. Не он бы – каюк был бы Пантюхе! – А так ниче! Выдобрится Виктор Авдеевич! – Грудь цела! Да и ниже груди вроде все на месте, уже смеялись рабочие. Пацаны, пацаны, тормозите-ка литовца, а то уже уезжать навострился. Пацаны кинулись наперерез отъезжающему лесовозу, свистели, кричали и взявшись за руки перегородили дорогу. Матка фаш, никароший женьшин! – Ругнулся литовец и резко остановился. Слышь, лабас денас! (Добрый день)э Давай вон туда сворачивай! Парторга в больницу везти надо! – выступил вперед более взрослый Колька Третьяков. Фазить парторг или культорг мой польницам не путит фазит.Тафай, кыш. Лес, план мой рапота! Из-за штабелей уже показалась процессия, тащившая парторга. От них отделился Пашка и потрясая кулаками, что-то кричал и бежал к машине. Литовец наконец сообразил, что тут дело серьезное, и надув щеки и выпучив глаза поднял руку ко лбу, по пионерски отдал салют: – Фсегта Катов! Фсе сатись, катать путу. На колесо не сатись! И довольный раскатисто засмеялся. Пацаны облепили машину, со всех сторон и подкатили к остановившейся толпе. Кто там покибал? – допытывался литовец у пацанов. Парторг. Металь получать путим, – пучил он глаза. Ага, смотри, как бы в воронок не загреметь! – зубоскалили пацаны. Фаранок плохо! Курица карашо! – смеялся он. Остановились, стали соображать, как и куда погрузить двухметрового Пантюху, чтобы отвезти в больницу. Наложили жердей и палок сзади кабины, сбегали за еловыми ветками на косогор, и мастер вместе с Пашкой поехали сопровождать парторга в больницу. Оставшиеся мужики и бабы разошлись по рабочим местам. Тольку с пацанами в машину не взяли и они гурьбой подались к селу, выдвигая разные варианты трагедии Пантюхи. Кончался короткий зимний день. Талян, медаль тебе дадут за спасение киластого! – крутился Юрка Верхотуров на одной ноге. Ага, дадут. Поддадут! О чем-то раздумывал пацан. А ведь проволоку когда она разорвалась, я слышал как она дзинькнула. Какая проволока? Че-то замурдыкиваешь нас! Колись, Талян! Когда загремел штабель, Пантюха как раз за него зашел, его я уже не видел. А когда мои бревна затряслись, ну я кинулся на другую сторону, чтоб выпрыгнуть. Вон Ваське с Петькой еще крикнул: – Пантюха, мол идет! Ну, мы сразу и слиняли, – ответили те. Так вот, я тоже кувырком с лежки в снег прыгнул, колено до сих пор болит. И тут над головой: – Дзинь! Знаешь, когда проволока рвется и шебаршит по бревнам. А мне ж было не до того, чтоб разглядывать. Главное было Пантюхе не попасться. Ага, Васька! Мы ж с тобой дернули в ельник, а оттуда кто-то как заорет: А ну, в гроб вашу мать, назад, а то башки прострелю! Ну, мы и дернули по косогору. А-а-а! Васька, а че проволока тащилась по снегу? А? Ты не заметил? Да было че-то, не до того было. А че, пацаны слабо? Пойдем назад, посмотрим? Не, темнеет. А вдруг дурак какой там сидит и вправду стрельнет? Не-е! Айда, пацаны по домам!