Придя в отдел кадров, Максим долго не мог отдать свое заявление кому нужно. Сутулый и тощий человек в военном кителе и галифе, не поднимая головы мельком глянул на Максима и буркнул: – придите завтра, сегодня я занят. Не мешайте. Смутившись Максим вышел, даже не сказал ни одного слова о цели своего прихода. Шагая по длинному коридору конторы, он раздумывал: – как же быть? Если просто оставить заявление, то оно мертво пролежит сколько угодно времени. На него то и дело натыкались конторские работницы, женщины и девицы, и морща носы шарахались в сторону. От замасленных мазутом фуфайки и штанов несло явно не московскими духами. Ты чего тут ошиваешься? Не выдержала дородная конторщица. Вы на работе? И я на работе! Вопросом на вопрос ответил Максим. Ишь, ты, с каких это пор такие тут работают? Смерила она его взглядом с головы до ног, и шумно ввалилась в кабинет начальника отдела кадров. Вскоре она вышла и с оскорбленным видом прошла мимо, совершенно не замечая Максима. Почти следом вышел и начальник, и достав из галифе коробку «Казбек» вынул оттуда одну папиросу и постучал мундштучной частью ее о коробку, стряхивая лишние табачинки, пронзительно глядя на Максима. Потом неспешно закурил, поплевался в сторону табачинками, попыхтел явно наслаждаясь курением, выпуская густые струи дыма в сторону Максима. Он деловито курил, устремясь взглядом поверх его головы, будто Максима и не было. Пробегавшая мимо конторская девица капризно сморщила носик и замахала руками. Фу, фу, Николай Петрович, как вы накурили! Начальник усмехнулся и ответил: – Да, вот окуривая, уничтожаю зловония. Девица хихикнула и заскочила в следующий кабинет. И «Сухостой», как успел окрестить его Максим, уставил немигающий взгляд на него. Слышь, ты! Ты что прогул заработать хочешь? Максим крепче сжал зубы и сделал вид, что не видел и не слышал оскорбительного к нему отношения. Вы меня спрашиваете? – Улыбнулся он. А кто здесь еще вонь разводит? Пыхнул он дымом. Прогула не должно быть я с ночного рейса. А с завтрашнего дня должен быть в отпуске, – кивнул Максим на заявление в руке. Ну, должен быть, это еще не значит, что будет отпуск. Буркнул «сухостой» и повернулся уходить. Простите, у меня такое положение. Положение бывает у беременных, – поплевал он на окурок и бросил его в урну. Я же сказал: – приходи завтра. Сегодня некогда заниматься тобой. Простите! Остановил его Максим. Мы больше тратим время на разговоры. А работы со мной и пяти минут нет. Это взять мое заявление найти мою карточку из картотеки и отдать все это в расчетный отдел, бухгалтерам. Ишь, ты! Грамотный, значит! – ехидно усмехнулся «сухостой». А что ж ты такой? Да вот жизнь так распорядилась, – еле сдерживаясь ответил Максим. Ну, а раз так она распорядилась, то придешь завтра, и я решу когда ты пойдешь в отпуск, и пойдешь ли вообще! Круто развернувшись он зашел к себе. Дернувшись вслед за ним, Максим вовремя остановился. Только наврежу себе! И чертыхнувшись он пошел назад в гараж. Завгар, увидя его, ни о чем не стал расспрашивать. Протянул руку к заявлению: – Давай, сюда! Взяв заявление он положил его себе в нагрудный карман. Пытливо посмотрев на него спросил: – Ругался? Кто? Ты! Нет, Васильич, молчал, терпел. Молодец! А он прогул обещал? Обещал. Ясно. Сейчас иди в ремцех, помоги ребятам собрать лебедку и погрузить на лесовоз. В лесосеку срочно отправить надо. А в контору через часок вместе пойдем. Выполнив поручение завгара, он вскоре сместе с ним шагал в контору. Подожди, пока на крыльце, – сказал он и шагнул в контору. Минут десять Максим топтался на крыльце, и слышал громкий разговор через окно завгара и «сухостоя». Потом из дверей выглянул раскрасневшийся завгар и поманил к себе Максима: – Заходи! Куда? К нему, куда еще? И он ткнул пальцем в табличку: – «Отдел кадров». Максим легонько постучал и несмело вошел. Что ж ты, мил – человек сразу не сказал, что ты Цынгиляев? Зло выговорил ему «сухостой». Мне действительно некогда. Давай свое заявление. Максим лихорадочно захлопал себя по карманам и в конец растерявшись увидел его на столе. Вон оно! Ах, да! – осклабился начальник. От работы, голова кругом. А теперь действуем по твоему указанному рецепту. Ищем в картотеке твою карточку. Да ладно, вы сами знаете – что делать, – смутился Максим. Да, тут – вот какое дело, – посерьезнел вдруг начальник. Мне завгар объяснил ваше положение. И отпуск мы вам постараемся дать. Сам к директору пойду с вашим заявлением, – вдруг перешел на «Вы» «сухостой» И даже солидно оплатим. А тут вот какое дело: М-м-м, мялся он. Тут комиссии разные бывают, а у вас характеристика не очень, согласно записям парторга. Не знаю как быть. Тут у вас отпуска прежних лет неиспользованы. Склонность к побегам. Несоблюдение дисциплины. Вообщем картина невеселая. Да вы, что? Задохнулся Максим. У меня ни разу не было трудового нарушения. Не знаю, не знаю! А отпуска ежегодные вы должны были использовать, а вы опять уклонялись. И ваши соотечественники, у них такая же картина. А вы вроде как старший над ними, могли и проконтролировать. Ладно, они неграмотные, вы-то грамотный, могли за них написать заявления, расписаться. Вон их какой список. Не знаю прямо что и делать. Под суд за вас идти? Николай Петрович, я подпишу любые бумаги за себя и за всех. Мне отпуск нужен. А не боишься отвечать? А чего бояться? Земляки меня не выдадут, я не выдам их. Оформите прошлые годы, как хотите. Только дайте за этот год! Вот смотри, бумага из НКВД – и он потряс какой-то старой бумагой с печатью. Вот тут список, половины которых уже нет в живых. Максим понял к чему клонил кадровик. Подпишу, что получали пособия, подписывались на безвозмездный государственный заем. Подпишу все, что угодно. Видишь, как хорошо. Разговаривать с грамотным, понятливым человеком. Максима всего колотило, но он сдерживал себя от возражения и едких правдивых слов, думая про себя: – Во имя детей, которых надо разыскать во что бы то ни стало, надо терпеть и соглашаться на все. Пусть подавится! Так, так, хорошо! Вот здесь распишись, вот здесь. Так, облигации, за которые с вас всех удержали деньги получили и надеюсь они у вас? Да, да получили. У нас! Уже на полном серьезе играл Максим, не думая о фальши. Значит все хорошо? Хорошо, товарищ начальник! Ну вот, ты и в отпуске, бери заявление, там номер приказа, вот эту тоже бумагу и в бухгалтерию, в расчетный отдел. А подпись директора? – заволновался Максим. На то он и директор, чтобы его не всякий беспокоил. Тебе отпуск нужен, или подпись директора? Отпуск, конечно. Ну, значит все, иди в бухгалтерию. Все. У меня много работы. Вспотевший от волнения, Максим вышел на крыльцо и долго хватал воздух открытым ртом. Потом зашел в бухгалтерию где на него напустилась та же самая толстая конторщица: – Ходят тут за тебя просят, а ты болтаешься где-то! Давай, бумаги! И бегло глянув на заявление, она быстро стала щелкать на счетах. Куда ты денег эту кучу девать будешь? К четырем часам приходи, деньги получать. Понял? Да, да приду! Покорно согласился Максим. Да одежду бы новую купил, денег-то на все хватит. Хорошо, хорошо. Все как-то не до этого было, – оправдывался он. Так я буду в отпуске? Никак не верил Максим. Да, ты уже в отпуске, иди пока! – махнула она рукой. Радостный Максим вышел на улицу. Морозный воздух сразу освежил его и на смену радости, опять вернулась тревога. Так, спокойно. Дальше-то что? Я в отпуске. И он вдруг, с ужасом понял, что не знает что делать дальше. Куда идти? Когда? Мысли в голове путались. Стоп! – приказал он. К людям надо! А к каким? Рассуждать! Рассуждать! К кому? И заслоняя все эти рассуждения, лезла на передний план одна мысль: Зачем я расписался за мертвых? Имел ли право? Предал? И тут обрушивался ураган противоречия: – Нет! Не предал! Так нужно во имя живых! Если помочь не в силах живущие, то мне помогли ушедшие в мир иной мои земляки, сами того не ведая. А может быть их души витали здесь и молчаливо взирая на беззаконие, внушили мне поступить именно так. О, хархен! (О, Боже!), О, мини Хархэн! (О, мой Боже!). дай мне просветление и уверенность, что я сделал правильно! Иного пути для поиска детей у меня не было! А беззаконие свершается и без моего участия. И сойдя с крыльца, Максим поднял руки к лицу и зашептал молитву, глядя в небо. Постепенно он успокоился и опять стал здраво рассуждать и перебирать в памяти всех, кто хотя бы что-то знал о ските. Катерина, Фрол, Трофим, лесники – Егор с Колькой, Чиков – участковый. С именем Катерины не вязалось ничего, кроме ее ослепительной улыбки, от которой он забывал все. Женщина – одним словом, от нее путались мысли. Так, дальше. Фрол. Тут Максим аж съежился. Вспоминая взгляд старика, его осуждение, за безвинно погибших на пожарище и болоте, с участием Максима. Фрол этого не простит, не поможет, а только может навредить. Он и его подобные привлекают к себе людей для укрепления веры своей. Я же хочу отнять у них ими завоеванное. Значит – я им враг. Долой этот вариант. Трофим. Он бы и рад помочь, да сам пережил такие беды из-за этого скита, что его душа еще в пятках. Арест проклятый вдобавок. Малые дети, семья. Нет, совесть надо иметь, чтобы к нему сейчас обращаться. Он обещал летом, а до него, ой как далеко. Дожить еще надо! Отпадают. Хотя лучше его место скита никто не знает. Так, а лесники – отец и сын? Не знаю как Колька по молодости знает или нет, но Егор-то что-то должен знать. Недаром Катерина обмолвилась. Опять Катерина? Что-то лезет она все в голову. Так Егор. Захочет ли рассказать, помочь? Шептал про себя Максим и очнулся от неожиданной реплики: – Что там сочиняешь, стихи? Вредно человеку самому с собой разговаривать! А? повернулся растерянный Максим и увидел участкового, внимательно разглядывавшего его. А, Георгий Иванович! Здравствуйте! Вот и про вас тоже думал, – заулыбался Максим. Интересно. Во сне, сто-ли? Да, нет! В отпуск пошел я и вот думаю: – кто же мне дельный совет даст. Детей буду искать! Чиков расширил глаза и еще внимательнее воззрился на него. Бляха – муха! Поехал мужик мозгами. Смотри ты, что горе может делать с людьми, – сочувственно глядел он на Максима. Ты сегодня ел? Пил чай как же? А голова не болит? Максим совсем растерялся, ощупывая голову. Да, нет не болит. С башкой у меня все нормально, Георгий Иванович! Я понимаю, что пацанов сейчас под мертвым слоем снега не найдешь, если они погибли. До самой весны. А может, где в другой деревне к лету объявятся. Все может быть, – закивал участковый. Я о других веду разговор: – о своих детях – сыне и дочке, которые тоже потерялись у меня с войны. И по достоверным данным находятся в скиту у староверов в Заманье, у Лысой горы. Иди ты? Откуда знаешь? Трофим видел своими глазами, да и жена писала. Я вам показывал ее письмо. Да, да, да, припоминаю. А не может такое быть – Трофиму показалось, чтобы тебе угодить? Нет. Он мне первый об этом рассказал, еще не зная моих дел. И жена тоже краем уха услышала? Тоесть, приняла желаемое за действительность. Нет, Георгий Иванович! Совпадений уж очень много. Катерина говорила про этот скит, лесников упоминала, Фрола. Да, Катька знает, – задумчиво протянул Гошка. А я уж грешным делом подумал, что ты того… И он покрутил пальцем у виска. Нет, пока еще не дошло до этого, – но в жизни все может быть, – подытожил Максим. А с кем идешь? – Спросил участковый. Один, – пожал плечами тот. А дорогу знаешь? Ничего не знаю. Фью, фью, – присвистнул Гошка. Ну, ты даешь! Пропадешь! Снега, морозы. Заклятое место. Вы что были там? Ну, был не был, этим я тебе не помогу, – уклончиво ответил Чиков. Ты выходишь за пределы моего района, и этим нарушаешь определенное тебе место для поселения. Чужие поймают по голове не погладят. Уйдешь, я обязан подать на тебя в розыск. А чтобы официально добиться разрешения на выход из района на длительный срок, надо писать заявление на имя начальника райотдела. Тот навряд ли разрешит, так и отпуск пройдет впустую. А если вы не слышали этого разговора? Я же как на духу, как отцу родному рассказал. Тайга ведь кругом. Ушел да и ушел калмык на зайцев петли ставить или еще зачем и не вернулся. Ну, потерялся, заблудился, к медведю в берлогу провалился и тот сожрал его без остатка. Может такое быть? Все может быть, – согласился участковый. Только затея твоя на восемьдесят процентов гибельная. Почему? Запомни: – От скитальцев – пошло название – скит. Прежде чем обустроить скит в глухомани, люди поскитались посвету, настрадались, потом и кровью заслужили быть на том месте. И за такую жизнь там, они будут бороться до последнего, до смерти. И доведут до смерти того, кто им помешает. Они уже стали частью природы тех мест и вмешиваться в их жизнь никто не имеет право. И я не советую. Так вы ж раньше… – осекся Максим, глянув на Гошку, лицо которого выражало какую-то смертную тоску. Раньше? Вот таким я был, – и рукой он показал себе до пояса. И умом – вот таким. – покрутил он пальцем у виска. Извините, Георгий Иванович! Ружье-то есть? А, хотя тебе его не полагается! А на такой долгий путь надо бы иметь. Лучше бы обрез. Лучше бы обрез. Бьет, правда недалеко, но убойно. И незаметно. Так вы разрешаете? Вытянул лицо максим. Ага, щас! Еще может бумажку с печатью тебе дать? Не слышал я от тебя и ни от кого, о твоем уходе. А про ружье я так, к слову. Нож да топор, да харч в тайге надо иметь, да спичек пяток коробков в разных местах. Куда, сейчас собрался, в гараж? Нет, я уже в отпуске. В четыре часа, деньги сказали получу, так что вот маюсь без дела. Ага, ну пошли тогда на конный двор, коль время есть. Пошли, – уныло согласился Максим, думая что его заставят делать прививки лошадям. Отдуваясь и размахивая руками Гошка тяжело поднимался на затяжной косогор. Фу-у! наконец выдохнул Гошка, поднявшись вверх на косогор. А-а, те-бе, с-мот-рю х-хоть бы хны! Отдышисто говорил он. А мое наверное еще впереди, – ответил Максим, любуясь заснеженным селом, среди крутолобых гор обросших мелколесьем. Дальше, в морозный дымке виднелась темнозеленая тайга с проседью снеговых прожилок накрывших ветви деревьев. Никакие снега не могли укрыть вечную зелень, кедрача, сосняка пихтача, ельников. Издалека, с затяжного косогора дома казались игрушечными, еще меньше машины и трактора. Люди вообще были черными точками. Смотри, как красиво! Наконец отдышался Гошка. А у нас таких гор нет и снегов тоже. Но зимой тоже красиво. Снег небольшой, скот насется. А сайгаки и верблюды вообще близко к улусам подходят. Дикие? Изумился Гошка по мальчишески. Да, дикие. Охотится можно хорошо. На домашнем верблюде можно уехать на охоту, его дикие животные не боятся, близко подпускают. Ну и стреляй себе. Стали запрещать на верблюдах охотиться, браконьеры много лишних животных убивают ради азарта. Тоже запрещают, значит? – поинтересовался Гошка. Люди-то везде есть и хорошие и рвачи. Как и везде. Ишь, ты, интересно рассказываешь, не был я в ваших краях. А вот кончится все это, непонятно развел руками Максим, будем жить все по своим домам. Приезжай к нам, дорогим гостем будешь. Георгий Иванович! Я? Поперхнулся Гошка, – после всего этого? А в чем лично вина твоя, уважаемый начальник, что калмыки здесь и так плохо живут? Я подневольный, и ты подневольный по своему. Так что мы вместе тянем гибельную упряжку жизни. Кому-то чуть легче, кому-то тяжелее. Как в пароконной телеге. Ишь ты похоже сравнил. – вновь с интересом глянул на Максима Гошка. Стоп, стоп! Уедет как пить дать! Вдруг прытно побежал он, увидев выворачиваемую направо санную упряжку. Ты, постой тут! – обернулся он к Максиму. Ну, точно заарканит на пол отпуска на прививки лошадей, – жалел уже Максим, что пришел сюда. В санях, запряженных заиндевелой кобылкой, на доброй охапке сена восседал сам Прокопыч. Тпру, милая! Остановил он лошадку и стал выгребаться из огромного бараньего тулупа. Здорово, Гоша, че, заявился? Так сохатинкой хочу угоститься! Язык у тебя без костей. Какой сохатинкой? В лесосеке кобылка ноги поломала, конинкой могу угостить. Шкуру еду забирать на сдачу. Да, калмыку ноги, голову, да требуху подвезу. Пацанятам пусть чего сварит. Че его сюда не зовешь? Пусть там постоит, разговор есть. Ну, давай! Ружье мне надо позарез, обрез тот. Ты, че! Ты ж подарил мне его! Ну, надо Прокопыч, с возвратом! Да, в лесосеке оно. Рысь там как раз объявилась, кобылку загнала в бурелом, она ноги и того, переломала. Прокопыч, вот так надо и Гошка поманил Максима к себе. Вот он идет в Заманье, к Лысой горе, в скит Селиверстовский. Дети его там оказались. Дети? Шлепнулся задом в сани старик. Ну, а как туда без ружья пойдешь? Тайга, снега, морозы. Старик молчал – молчал и выдал: – Сгибнет! Ну это еще на бобах загадка, а ружье надо! – настаивал Чиков. Эх, то отдал, то взял! – Забормотал старик. Ну, надо, дядя Вася! Просил Гошка. Ну, дам я дам! Когда надо-то? Да хоть сейчас! Ну, значит сейчас и отдам, – ворчал старик. Покажи, дядя Вася, я должен знать, что точно есть. Да, тут оно бери! Гошка переворошил в санях охапку сена, потряс тулупом, обреза не было. Нехорошо, обманывать дядя Вася! Расстроился Гошка. А чего нехорошего-то, если оно здесь. Гошка с обидой смотрел на него. Здесь, так давай! Прокопыч подошел к морде лошади, из хомута выдернул какой-то крючок из проволоки и поковырявшись в торце оглобли вынул оттуда деревянную пробку и этим же крючком вытащил ствол обреза. На, держи! Откинув в сторону сено с передка, вытащил доску, что служила поперечиной для сидения. Поколдовал над ней и она развалилась на две половинки. Вытащил оттуда приклад с железками для крепления ствола. Держи! Соберешь и обрез готов. Припасы вот там же в хомуте. Ну, ты даешь, дядя Вася. Так ты и с энкэвэдэшниками ездил таким Макаром? А то как же? Конечно так. Ну, дела! – хохотал Гошка Максим смотрел во все глаза на разборный обрез. Смикитишь, собрать – разобрать? – допытывался старик. Соображу – ответил Максим. Только я не готов его взять сейчас. Завтра бы вечером, как потемнеет. Соберусь, решу все свои дела. Ну и лады! Мне-то бы на сегодня он нужон был бы. Рысь попугать, а то в лесосеке лошадок изводит. Рысь? – опешил Максим. Да она самая. У ней щас период гона, свадьбы начинается, издалека приходят друг к дружке. Ну, ладно вы тут договаривайтесь как что, а я схожу на конюшню, – сказал участковый. И ушел. Дык ты точно в Заманье собрался, к Лысой горе? Точно. Ой, милок – гибельно там! Вы там были? Уж и не помню! – хитрил старик. Егорка – лесник, хорошо то место знает. Ой-ой, ей, даль-то какая! Качал он головой. Сколько километров? Да добрая сотня, а может и больше. Прямиком-то не пойдешь. То лесина мешает, то колдобина, то гора. А в какой хоть стороне? А вот эдак! Махнул рукой старик. Отсель прямо через гору – вышку, и чтоб она у тебя всегда за спиной была. И солнышко чтоб на ночь садилось у тебя по праву руку. Ты вертайся, весной лошадок будем прививать. А завтра, как стемнеет зайди ко мне домой, все приготовлю. И старик рассовал все детали обреза по своим местам. Ехать надо, а то припозднюсь. Но, милая! Максим долго стоял и смотрел ему вслед, пока не вернулся Гошка. Тот ни слова больше ни обмолвился о ружье – обрезе. Максим стоял и смотрел на самую высокую гору – вышку в этой местности. Вот отсюда и пойду, – решил он. Гора в затылок, солнце на заходе вечером – справа. Это уже кое-что. Хотя он еще не представлял, как все это будет. Проходя мимо него, Гошка между прочим сказал: – четвертый час уже, – и пошел к селу, Максим пошел за ним и вскоре догнал его. Спасибо, Георгий Иванович! За что? За все. За ружье, что отпустили из района. Ты это брось! Никакого ружья я тебе не давал, никуда не отпустил. Тебе что приснилось? Так, вы ж, сами у Прокопыча? – растерянно забормотал Максим. Что у Прокопыча? Кто он такой? Где он? – заорал Гоша. Я тебе ничего не говорил и никакого ружья не видел! Понял? П-по-нял! Опешил Максим. Ну, вот и хорошо! А из Прокопыча каленым железом ничего не вытянешь. Я только слышал, что вы с ним собирались прививки лошадям ставить, вот и пошел посмотреть лошадок. Понял? Понял, понял? Так значит все остается в силе? Засмеялся Максим. Сила вот где! И Гошка неожиданно сделал ему подсечку по ногам. Падая Максим успел зацепить своей ногой и по его ногам, и оба рухнули на раскатанную санную колею и покатились вниз, один на спине, другой на брюхе, хохоча и выкрикивая что-то невообразимое. Наконец они встали, отряхиваясь от снега и весело болтая дошли до первых построек села. Ну, давай! Протянул Гошка руку Максиму. Если что, – найди меня. Осторожней будь! Ты мужик сообразительный. Мне тут зайти в одно место надо. И он свернул с дороги на утоптанную тропинку.