Эта ночь как ни странно прошла на удивление спокойно. И дров для костров было столько, что хватило бы еще на одну ночь. Свою – постель- шалашик Максим сделал на этот раз совсем неприступней. Также отодвинув костер в сторону, после того как он нагрел землю, он застелил ее пихтовыми ветками. Также соорудил над постелью шалашик нору, только накидал на этот раз много веток, а сверху ряд в ряд наложил сучьев, подобно двускатной крыше. А потом сверху нарубил и навалил молодых елок. Получилась громадная куча по низу с небольшой дырой – лазом, которая тоже закладывалась ветками и сучьями. Ни волк, ни рысь такое сооружение не разберет. Медведь разве только? Но они в спячке. А если шатун объявится, вокруг горят мощные костры. Правда тепло костров плохо будет попадать в шалаш, но зато настолько безопасно, что Максим совсем успокоился. И что прошедшие случаи с волками и рысями считал будничными делами. Хотя когда собирался в этот путь не предполагал, что может так быть. Он залез в шалаш, изрядно покряхтел, пока заложил ветками и сучьями вход в него. Тепла идущего с нагретой земли вполне хватит на ночь. Земля долго нагревается, но и долго остывает. Разные мысли, возникающие в голове, он гнал прочь. Твердил про себя: – Спать, спать! Мне нужно отдохнуть! И точно. Сон быстро пришел к нему. Прошлые ночи были никудышные. Тяжелый подъем в гору … и … Максим уснул. Спал крепко. Даже нисколько не замерз. Разбудил его среди ночи отдаленный грохот. Как мощная канонада во время боев – содрогалась земля. Максим быстро сообразил. Камнепад! И стал выгребаться из нагретого ложа. Подтянув колени к животу, он мощным толчком обеими ногами, отодвинул заслон веток и сучьев от выхода, и держа нож и обрез в руках выкатился из норы. Костры горели хорошо, но чувствовалось – часа три уже прошло, как он лег спать. Середины их выгорели. Максим прислушался к новой волне грохота. По его расчетам грохотало где-то в километре от его стоянки. Хорошо, что не дошел туда! – размышлял он, поправляя костры. А если загремит здесь, куда бежать? Некуда. В ночи, по чащобе, сильно не разгонишься. Прихлопнет как муху, – поежился он. Уповать только на везение. На Господа Бога! – застыл он в молитве. Все стихло. Максим еще постоял, погрелся у костров и полез обратно в свою нору. Вход также заложил ветками. Не так тепло, стало в его ночлежке, но полежав немного, почувствовал – что ложе не остыло. Заставил себя снова уснуть. Проснулся, когда уже светало. Вот это поспал! Чувствуя, что отдохнул, улыбнулся. Костры напрочь прогорели, но от них заметно теплее было. Чуть подгреб головешки к середине, и снова они весело загорелись. Поставил котелок со снегом для чая и стал чистить обрез от нагара, постоянно оглядывался по сторонам. Зарядив обрез, картеью, посмеялся над вчерашней решительностью – всадить «жакан» в рысь. Что ж, дошло бы дело и всадил бы! Но оказался разиней, картечью и то не успел попасть. Если бы не подвел шомпол. Ага, всегда что-нибудь да мешает. Как у плохого танцора. Здесь же хуже чем на войне, отовсюду грозит опастность, и никто не поможет. Там хоть к своим вернулся и накормят и напоят, и спать положат! Вспомнил он с улыбкой, как часовой охранял их, спящих разведчиков, вернувшихся с задания. А тут вот так! – оглядел он округу. Один на один с природой и со всеми ее пакостями. И словно напоминанием об этом где-то в полукилометре, в глубине чащобы в утренней тишине гулко бухнул выстрел. И над головой Максима, довольно высоко и над деревьями, прожужжал, ржаво проскрипел «жакан» и поцеловал Высокую гору в снежном брюхе. – Ага, меня уведомляют, что я нарушил местные законы. – И Максим поспешно поменял в обрезе патрон с картечью на патрон с «жаканом». Поискал просвет между деревьями, откуда бухнул выстрел, и вытянув руку, выстрелил в ту сторону, можно сказать – в небо. Его жакан зажурчал еще противнее, чем хозяина этого края. Но Максим, стоял и улыбался. На привет и ответ! Пусть не думают, что я слабак! Думаю; если бы хотели убить, давно бы уже убили. Но попугать – попугают. И быстро собравшись, зашагал прочь от этого места. Он вышел опять из чащобы и заскользил по заснеженному чистому краю подножия горы. Ночью, очевидно, был небольшой заморозок, чуть прихвативший ледком снег размягченный за вчерашний день. Идти было легко и свежо. Хотелось петь, от того, что недалек день, когда он пройдя все преграды, дойдет до скита. Увидит детей. Но радоваться еще было рано, Максим это понимал. И его хорошее настроение вмиг погасила картина, которая вскоре предстала перед ним. Белоснежное поле спускающееся с горы к лесу было разворочено, и чернело безобразной широкой канавой, очевидно от прокатившихся сверху крупных камней. А по сторонам этой канавы, были нацарапаны, взбиты десятки мелких борозд и канавок от более мелких камней, которые и лежали везде, утратив инерцию своего движения по глубокому снегу. Очевидно, первоначально, откололся от скалы громадный осколок, и падая он вызвал за собой и более мелкий камнепад. Громадный камень повалив десятки деревьев, укатился далеко вниз, оставив за собой безлесую просеку, с размешанным снегом, землей и зеленой хвоей. Максим долго стоял в нерешительности перед увиденным и сняв лыжи быстро перебежал канаву на другую сторону, боязливо поглядывая на далекие и высокие скалы. Но стояла мертвая тишина. Очевидно с горы и скал падать больше было нечему. Странно было осознавать то, что с горы не сошла снежная лавина при таком грохоте. Значит, всему свое время. Интересно, – посланец «жакана» в гору, приходил смотреть сюда? Наверняка приходил. Только наверное смотрел со стороны камня, из недосягаемого места. А мне теперь все равно не утаиться, пойду пока открытым пространством. Так мне легче и быстрее. А заходить в чащобу, в глухую тайгу все равно придется. И скоро. Почти середина горы у меня за спиной. А так легче и идти безопаснее от зверя. Ну, а от пули – нигде не спасешься. Наверняка за мной наблюдает кто-то, коль предупредил выстрелом. Ну, а вновь скатившийся громадный камень, станет, защитой логова рыси. И поможет это сделать человек, который не хочет, чтобы я шел дальше. Но мне надо идти дальше. Иначе нет смысла жизни! Ну что? Еще пройду с полчасика так и придется углубляться в тайгу. Скалистая макушка горы, находясь на середине ее должна все время смотреть мне в спину. А там где-то через сутки пути и Лысую гору увижу. А вообще-то перед заходом в тайгу, надо посмотреть, что там она из себя представляет? И Максим постепенно стал забираться выше, по снежному полю. Когда он забрался гораздо выше крон деревьев, открылась совершенно другая картина. Ага, если пойду так, то буду попадать на открытые участки тайги. А по ним идти гораздо легче. И наметив себе путь и заметив расположение скал за спиной, он съехал вниз и заскользил между деревьями, держа направление на высокую ель, замеченную с горы. Максим внимательно осматривал деревья и местность. Никаких следов на снегу не было. Кричали кедровки, перелетая с дерева на дерево. Кедрача здесь было много, так что скитские люди не совсем уж в бедном краю живут. Кедровый орех есть, ягодники наверняка имеются, ручьев, речушек полно, рыбка имеется. Хотя сейчас все подо льдом и снегом. Трофим же говорил: – рыбку из проруби таскали бабы вместе с моими ребятишками. Соболь в Саянах водится – многие говорят. Сохатый водится. Одним словом живут люди не умирают. Наверняка и скот домашний держат, хлеб сеют. Размышления целиком поглотили Максима и он шел на каком-то автопилоте, поглядывая на деревья и отмечая чистоту снега. Кое-где на снегу были ниточки – дорожки лесных мышей, а в одном месте он увидел ямку в снегу, там сова очевидно расправилам скорее всего с рябчиком. Повидимому где-то здесь протекал ручей, потому что рядами шли кусты смородины и черемухи. Кормясь оставшимися кое-где засохшими на ветках ягодами, рябчик и оплошал, оставив на снегу несколько пестрых перьев. Все отмечал на своем пути Максим. Это если бегло глянуть на тайгу – ничего не заметишь. А приглядишься много чего можно заметить. Жизнь идет! Своя таежная. Если бы не обходил Высокую гору по ее снежному брюху, а шел через чащобу, неизвестно сколько Рысиных заслонов пришлось бы встретить. А так, пожалуйста! Совсем ерунда. Ширкая лыжами по снегу, он шел вперевалку, держа в одной руке палку-толкач за середину, в другой обрез заряженный картечью. Был совсем спокоен. Огибая очередную кедрину, ему показалось, что там есть какие-то следы. Он замедлил ход и чуть согнувшись и опершись на палку стал заглядывать в ту сторону. И тут ему на спину, прямо на котомку с толстого сучка кедрины, прыгнула рысь, злобно фыркнув. Колени у Максима подломились, но он устоял все-таки на ногах, крепко опершись на палку, мотаясь из стороны в сторону. А рысь злобно урча рвала когтями котомку, ухватив зубами шишкастый узел ее с петлей от лямок. На снег полетели, сухари, ручьем потекло просо, когти скребли по котелку и он тоже вывалился на снег. Максим не мог сообразить: – что делать? Выпустить палку, упадет на снег, вообще будет беда. Сейчас до конца из котомки вывалятся вещи, начнет рвать спину. Он втянул голову в плечи и боялся, чтобы не слетела шапка с головы. Хорошо, что только зашел в чащобу опустил уши у солдатской шапки, чтобы не попадал снег на шею и уши. Это пока и спасало его, что рысь не добралась до шеи. Когда, она отпустив зубами горловину котомки, хватанула его за плечо и от ее пасти потянуло откровенной кошатиной, Максим наощуп подставил дуло обреза к ее круглой башке и нажал на курок. Выстрел у самого уха, оглушил его. Запахло паленой шерстью, кошка дернулась и свалилась вниз, зацепив когтями его масхалат, и он повис лентами на ее задних лапах. Она судорожно задергалась, перекувыркнулась через голову и неестественно выгибаясь, загребла окровавленный снег лапами. Максим тупо смотрел и машинально выбросил стреляный патрон и загнал новый, даже не посмотрев какой. Вот так глядя на круглую морду рыси с развороченным глазом и раной до самого уха с кисточкой, он одной рукой держал обрез, а второй загребал снег с ветки и вытирал окровавленное плечо, от Рысиной крови. Потом все также глядя на нее, поочередно снял лямки разорванной котомки с плеч и сбросил остатки изодранного и окровавленного масхалата. Прижавшись спиной к кедрине, он тошнотворно отплевывался и скомкав халат возил им по плечу брезентовой куртки, на которой были выдраны когтями белесые нитки. Максима мутило. А серо-дымчатая кошка с лохматыми толстыми лапами, неподвижно лежала вытянув вдоль тела короткий хвост. Саднило за ухом, около которого был выстрел. В голове звенело. Максим сунул под шапку руку и вытащил ее назад. Ладонь и пальцы были в крови. Чья кровь? Его или рыси? Сняв шапку, он увидел, что и она вся в крови. Снаружи точно рысиная, а изнутри его. Достав из котомки чистую пару белья, которую в дорогу положила Агафья. Максим увидел что и рубаха кое-где изорвана когтями. Протерев шею и затылок снегом, он стал подолом рубахи вытираться. Кровь не унималась. Когда она успела царапнуть? Или зубами все-таки? Саднило и под коленкой. И даже, как ему показалось, мокро в валенке. Неужели зацепила и ногу? Прижав ухом скомканную рубаху к плечу, Максим оглядывал округу, склонив голову, обрез он держал наготове. Второй рукой шарил под коленкой, и нащупав как бритвой разрезанную дыру в троих штанах, включая кольсоны, сунул туда палец и нащупал рану. Надо разуваться, перевязывать рану. Нет, придется снимать штаны. Разувшись, штаны не заверну до раны. Вот угораздило! Смогу ли идти дальше? И он принялся разглядывать запасные кальсоны, как разорвать их на ленты, чтобы перевязать ногу. Стоп! Ведь Колька сунул пакетик с бинтом и йодом. Ага, вот, в брезентухе. Ай, да Колька! Не снимая с пояса патронташа, он подтянул его повыше, и расстегнув все штаны и опустив их ниже колен, заглянул на рану. Нога была в крови, понять ничего нельзя. Скатав ком снега, он покатал его под коленкой. Снег впитал кровь, обнажил длинную глубокую царапину на коже. Хорошо что вдоль ноги, а не поперек. Была бы порвана и вена и сухожилие. Максим посогинал, поразгибал ногу, и белея ногами и голым задом, принялся бинтом заматывать рану, полив ее предварительно йодом. Ничего, заживет! – Застегивал он штаны. – Да заживет, коли живой будешь, а згибнешь, тады все труды ни к чему! Опешивший Максим, повернулся на голос метрах в пяти от него, присев на согнутую ветку куста почти до снега, горбатился маленький старик, в рысьей шапке, в холщовой рубахе, в таких же в заплатках штанах, с красными ручищами, облокотившимися о колени. На ногах была непонятная обувь, сунутая в коротышки лыжи – сохатинки, – точь в точь, как у Максима. Зателешился? – захихикал старик, тряся длинной редкой бородой с усами. А я зрю, – срамное место и у инородцев також само. Максим зажмурил глаза и потряс головой. Наваждение не проходило. Старик был живой. Пошто животину стрелил? За его горбатой спиной с котомкой качнулось ружье. В одной руке шевельнулась палка – толкач. Да вот, напала, думал сожрет! – Наконец обрел дар речи Максим. Пошто по тайге блудишь? В Селиверстовский скит иду к единоверной братии помолиться! И Максим вытянув два пальца правой руки, поднес их ко лбу. И увидев, что они в крови, стал вытирать их снегом. Старик забормотал что-то непонятное. А правильно ли путь свой держу, отче? Не теряй разума, смерд инородный! Отче наш – есть Бох един, на небеси вознешися, запел гнусаво старик и поднявшись пошел вправо, потом остановился. И путь твой смерд в Геену Огняну сведет, туды как раз тебе и подобно, – запел опять он. Ширкнул раз – другой лыжинами, оттолкнулся палкой – толкачом, своими огромными ручищами и пропал из виду. Только лыжный след остался. Так этот горбун и есть – Аникей! – осенило Максима. Значит скит недалек! Ну, тридцать, ну сорок километров, дойду! Оторвав от окровавленного кома рубахи чистый лоскут он свернул в несколько раз и приложив за ухо, нахлобучил шапку. От пережитого тряслись руки, тошнило. Он принялся собирать валявшиеся на снегу сухари и разные дорожные принадлежности. Просо напрочь высыпалось из кулька и перемешалось со снегом. Соль уцелела, так как была замотана, кроме кулька, в вощеную бумагу, и перетянута шпагатом. С одной стороны мешок был изодран в клочья. Максим тонкой бечевкой стянул прореху мешка, уменьшил его горловину для затяжки петлей лямок и довольный хмыкнул: – Уходил был полный мешок и сейчас полный, хотя много чего поубавилось из него за дорогу прошедших дней. Одел за плечи котомку, оглядев место недавней битвы за жизнь, он швырнул изодранный и окровавленный халат на застывающее тело рыси и волоча правую ногу, пошел вперед. В одной руке он держал наперевес толкач, в другой обрез. Отплевываясь и оглядываясь, дошел до места, где горбун свернул вправо, постоял немного и пошел своей дорогой. Ему надо было идти прямо. Впереди его рыхлился в снегу рысиный след. Он нисколько не смутился. Метров через двадцать, он увидел, что след рыси повернул влево и закончился у громадной кедрины. Там было устроено ей логово. Человеком. Оттуда она и выскочила и перебралась на другую кедрину для засады на Максима. Что ж, она хороший разведчик. Я тоже кое-что в этом деле соображаю. Пока вышло так, как вышло. Дальше видно будет. – Рассуждал он. Интересно, горбун видел эту картину? От начала и до конца? Или пришел, когда я уже раны свои перевязывал? Вот смех! Голой задницей перед ним мелькал. Валенок надо было снять, кровь туда натекала, так вначале показалось. Паниковал больше. Сейчас уже не кажется. – успокаивал себя Максим. А интересно, – горбун стрелял «жаканом»? Конечно он. А сейчас будет за мной следить? Наверняка. Ну, и черт с ним? А ведь мог бы меня застрелить в суматохе. Не выстрелил. Ждал победителя? А потом почему не застрелил? Рысь для него важнее чем я! В чем причина? В истине! Грех на душу лишний не хочет брать. Может и так! Снег был рыхлый, не в пример снегу на чистом пространстве горы. Максим постоянно оглядывался, сверяя свое направление с горой. Шел правильно. День близился к обеду. Небо чистое, яркое светило солнце. Как только начнет солнце прятаться за Высокую гору, так и на ночлег стать надо. А сейчас бы поесть в самый раз, да отдохнуть чуток. Выискивая на своем пути чистую поляну с небольшой поваленной елкой, он примостился на нее. Оглядываясь по сторонам, снял шапку, вытирал пот. Шапка смялась вместе с тряпкой, положенной на рану за ухом. Тряпка была прилично окровавлена. Чистым концом ее, он осторожно приложил к ране. Подержал. Потом посмотрел. На тряпке кровь почти не обозначилась. Затянулась рана, слава Богу! Подумал, – тряпку положил в карман легонько, одел шапку. Снял котомку, достал сухари, стал жевать. Стал искать оставшийся небольшой кусочек сала. Не нашел. В снег наверно выпал из разорванной котомки. – Затоптал. Нюхал руки, долго вытирал их снегом. Снял все-таки валенок с пораненной ноги. На щиколотку все-таки кровь набежала. Переобулся. Прислушался к стуку дятла, долбившего сухостоину на другом конце поляны. А так все тихо. Собрался и пошел дальше. Обрез из рук не выпускал. Глянул на патрон – заряжен «жаканом». Засомневался. Может заменить на картечь? И сразу же запратестовал сам себе: – Хорошо, что вплотную был зверь, в упор выстрелил, наповал уложил. А если бы дальше рысь была? Заряд кучно не ляжет. Частью может и попадешь, а многая часть уйдет мимо, в воздух. Подранишь, а это будет еще хуже. Подраненный зверь – лютый! А «жаканом», уж если попал – дырка с кулак. Все. Каюк врагу будет. Нет, не буду менять! Решительно отверг все сомнения. И встал как вкопанный! Его направление опять пересекал лыжный след. Тех же лыж – сохатинок. Следит все-таки Аникей? Или с толку сбить хочет, думает что пойду по его следу? А его-то следы как раз уводят от нужного направления. И Максим оглянулся опять на макушку Высокой горы. Нет, он не свернет со своего направления! И волоча пораненную ногу, прямо пошел вперед. Уже во второй половине дня, он вышел на громадную заснеженную поляну. Болото или озеро? Если болото, то снег не должен быть белый. И должны быть какие-то кусты на кочках. Нет, это не болото. Очевидно, все-таки озеро. Максим не спешил пересекать это пространство, а наблюдал из-за пушистой елки. Почти на середине виднелись небольшие кучки присыпанные снегом. Лунки долбили. Кучки – это лед из лунок. Зимний подледный лов рыбы ведут скитские люди. Точно! Кое-где отчетливо просматривались лыжные следы. А мы в гору не пойдем, а мы гору обойдем! – Вспомнил он слова писателя – сказочника. Ни к чему мне полчаса идти по чистому снегу, на виду у всех. Итак уж хорошо засветился! И он принял решение – идти в обход озера, наметив, что если бы он шел через озеро, то вышел бы строго на середину противоположного берега. Ну, потеряю при обходе лишних двадцать минут! Наверстаю. И зорко поглядывая по сторонам и деревьям, он пошел в обход озера. Очевидно, не первый раз он принимал такое решение, особенно когда озеро было без льда. На чем переправиться? Только в обход пойти. А обход был не очень гостепреимным, и Максим в этом вскоре убедился. Во первых: – были сплошные завалы из бурелома. Вот где куча дров для костров, да не время еще. Во вторых: – было много ручьев и речушек с плохо замерзшими руслами, питающих это озеро, или наоборот выбегающих из него. Разбираться было некогда. И самая главная беда заключалась в том, что кто-то никак не хотел, чтобы приходили к скиту этой дорогой. Если кто знал, то отсюда до скита был какой-то десяток километров, кто не знал – все тридцать. Максим пошел в обход и уже покаялся. Чего решил скрывать свое присутствие? Итак уже известно кому надо, что он идет. Мешала перелазить через валежины, больная нога. А бурелом здесь был навален словно специально, чтобы он не прошел. В одном месте, преодолевая валежину, он зацепился ногой за веревку из конского волоса, припорошенную снегом. Если бы не больная нога, он бы остался на ногах. А так запнувшись, не мог перетащить ногу через валежину и растянулся на снегу, выставив вперед руку с обрезом и выронив из руки толкач. И тотчас что-то щелкнуло, басовито выдохнуло и длинная палка, толщиной со ствол ружья, с острым железным наконечником пролетела над Максимом и сочно впилась в ель поодаль. Несколько секунд она покачалась с каким-то ноющим звуком и затихла. Максим лежал в нелепой позе и удивленно смотрел на самодельную стрелу, способную пронзить грудь человека. На таком уровне она очевидно, и ставилась. А устройство было самое примитивное, по времени древнего человека. Обыкновенный лук со стрелой, только большого размера, закрепленный на толстой ветке черемухового куста. Вместо тетивы – тонкая веревка из конского волоса. Сама огромная дуга лука – сделана тоже из длинного черемухового стволика. А веревка, за которую запнулся Максим, оттягивала зажим, держащий стрелу. И пожалуйста, вам, пуск! Хорошо, Максим упал и стрела не задела его. А если бы удержался на ногах? Смерть! Максим долго рассматривал нехитрое, но смертоносное устройство и осторожно пошел вперед, опасаясь теперь каждого куста. И не зря! Примерно через километр пути, он сумел разглядеть еще подобное устройство. Подойдя к нему сбоку, он палкой – толкачом потянул веревку, идущую к зажиму. Тот сразу щелкнул, раскрылся и освободил стрелу, отчего туго натянутая тетива вытолкнула от себя смертоносную палку с наконечником спокойно лежавшую до сих пор на поперечной ветке. И опять был черемуховый куст. Стрела на этот раз не нашла себе препятствие и улетела далеко в снег. М-да! – совсем расстроился Максим. И с трудом обогнув озеро, вышел в примеченное место, еще когда глядел сюда с того берега. От большого нервного напряжения и трудного перехода он взмок и завернув ушанку наверх завязал тесемки, остановился и вытирал пот. Скоро надо подыскивать место на ночлег, оглядывал он небо. День близился к вечеру. Он внимательно разглядывал озеро уже с этой стороны и насчитал с десяток лунок – прорубей, которые словно маленькие кратеры вулканов были раскиданы по заснеженному озеру. Ни души. Около лунок было видно, что снег истоптан, и все следы вели в одну сторону, влево от него, как он сейчас стоял лицом к хорошо виднеющийся Высокой горе. Тоесть следы вели куда-то не туда, куда ему нужно. Максим для проверки развернулся и Высокая гора оказалась у него за спиной, как и озеро. Нет ему не туда. Правильно он идет. Может там дорога короче к скиту? А вдруг не туда? Тогда как быть? Нет! Идти своим направлением! И он пошел дальше. На дерево надо залезть, оглядеться. Пора! Пройдя еще немного, он подошел к высокой кедрине, с хорошими сучьями от низа и внимательно изучив все вокруг, стал снимать лыжи и котомку. Следов на снегу вокруг не было. Сунув обрез за пазуху он залез почти на половину кедра и стал оглядывать округу. Кедрина стояла далеко от деревьев, на довольно свободном пространстве и обзор с нее был великолепный. Поднявшись еще выше, он чуть не задохнулся от радости: – Вон она! Лысая гора! Точно! Точно как макушка лысого человека! Сверху округлый купол без единого дерева, накрытый снегом, а по бокам темнеет лес точно как волосы. Прав Егор как голова Ленина, – рассмеялся Максим. Дошел! Готов был орать Максим. Но стоп, стоп! Сегодня мне туда не дойти – это раз! А во вторых: – Срочно надо искать место для ночлега! И поискав что-нибудь подходящее для костров, Максим заметил в полукилометре обломанные дерево с кучей веток. Правда это было чуть левее, но теперь сотня метров туда или сюда, не имела значения. Дошел! – ликовала его душа. Немного осталось. Глядишь завтра после обеда и буду на месте! Вот это да! И быстро спустившись с кедрины, он одел котомку, сунул ноги в хомуты лыж и заширкал по мягкому снегу, изредка отталкиваясь толкачом. Настроение было – лучше некуда. И оппа! Максим остановился. Наткнувшись на накатанную лыжню с многими дырками в снегу от палки-толкача. И лыжня шла в том же направлении куда нужно и Максиму. Ну, что ж, пора становиться на истинный путь и тому кто меня до этого морочил. Вот и пойдем одной дорогой. Лыжня обрывалась перед широким рвом, через который было перекинуто бревно. Очевидно это было русло реки, возможно оно вытекло где-то из озера или наоборот. А возможно и болотистая низина, потому что снег был какой-то желтоватый, ноздристый. Не до изучения тонкостей было сейчас Максиму. Перейти надо это препятствие – вот главное. Тем более над бревном натянута толстая пеньковая веревка. Держись и вперед! И гарантией всему было то, что на бревне не было снега, и по нему недавно ходили. Максим снял лыжи, подошел к бревну, потрогал веревку. Крепкая, хорошо натянута. Концы как с той стороны, так и с этой через вкопанные рогатулины уходят в кусты и там запорошены снегом. Вроде, как вороток сделал для натяжения веревки. Разумно. Лыжи и толкач мешать будут. Перекину их. Точно, вон на снегу взрыхления, тоже что-то перекидывали. – рассуждал он. Сунув обрез за пазуху, он удачно перекинул толкач и лыжи на ту сторону. Внимательно оглядев округу, он вынул из-за пазухи обрез и держась одной рукой за веревку ступил на бревно еще подумав: – Сделали доброе дело, а не до конца, зарубины поперечные на бревне надо было сделать. Идти легче было бы. Держась правой рукой за веревку, в левой он держал обрез, и идя боком, осторожно перебирал валенками по бревну, пройдя уже половину его. Изредка кидая взгляды по сторонам, он глянул в сторону накатанной лыжни, и обомлел. По лыжне крупными прыжками в его сторону неслась рысь. Ее голова была наклонена вперед, и как показалось Максиму, она не мигая смотрела на него своими круглыми желто-серыми глазами. Быстрей на этот берег! А там я ее встречу на бревне выстрелом или толкачем. И схватив веревку более широким жестом, он быстрее заперебирал ногами. Пятясь развернуться к ней и взять обрез в правую руку. Левой рукой он схватился за веревку, правую поднял навстречу подбегающей рыси. Что произошло дальше, вспомнить было трудно. Как только он схватил левой рукой веревку и оперся на нее, она вдруг, резко обмякла и совсем обвисла, зажурчав воротком. Какие-то секунды Максим балансировал на бревне, сделал рывок на ту сторону. Но бревно дальше оказалось хорошо ошкуренное, гладкое, без сучка, без задоринки, чем-то обмазанное и сверху присыпанное мелкой корой. При первом же наступлении на нее ногой, кора масляно съехала в сторону, за ней поехала и нога. Держа еще в руке обвисшую веревку, а в другой обрез, Максим отчаянно махал руками и изгибался телом, пытаясь удержаться на бревне. Не получалось. Падая, он краем глаза увидел подбежавшую рысь с хищно оскаленной мордой и сделал попытку, упасть на бревно, животом, чтобы зацепиться за него руками. Не удалось. Падение получилось на ту предательскую часть смазанного бревна, где было очень скользко. Ударившись скулой о бревно, он ощутил вкусный запах кедрового масла исходящий от него. Попытался обнять руками и ногами бревно, чтобы держаться наверху. Не получилось. Помешали веревка в руке и обрез. Почему он до сих пор держал в руке свободно болтающуюся веревку, он не знал. То, что надо было держать крепко обрез он знал. И держал. И вот, связанный этими нелепостями и обязанностями, и подлой скользкостью бревна, его крутануло спиной вниз. И растопырив руки и ноги он так и полетел, успев выстрелить в сторону рыси. Он уже не видел, как отпрыгнула на всех четырех лапах в сторону рысь и оскалившись и припав брюхом к снегу, поползла в кусты. И не слышал журчащего, взвизгивающегося звука «жакана» летевшего в пустоту. Максим сжался, ожидая получить удар в спину от снега и льда реки. Но послышался бултыхающий звук, и он влетел в снежную кашу, образованную вонючей водой и снегом. Холодная жижа, потекла за воротник и в валенки. Пока он распрямлялся и поворачивался, чтобы оттолкнуться ногами от дна, холодные ручьи уже ощущались по всему телу. Под гимнастерку ведро войдет, да в валенки со штанами еще пару ведер – и на дно! Молниеносно пронеслось в мозгах. Ну, а о том, что намного потяжелеет от воды одежда, он как-то и не подумал. Над ним был примерно метровый слой снежной каши. Он пытался пробиться вверх – не получилось. При очередном взмахе руками выронил обрез. И как-то вяло подумал: – Прокопыч, обидится. Дышать было нечем. Он уже задыхался, затаив дыхание. Другая рука, все также сжимала злополучную веревку. Потянул ее, с одной стороны, часто перебирая под водой руками, свободно тянется, болтается. Стал тянуть, перебирать с другой стороны, уже туманясь мозгами. Легкие разрывало. И заваливаясь назад от слабости, почувствовав упругости веревки, дернул ее. Веревка сильно натянулась. И уже ничего не помня, хлебнув противной воды, машинально перебирал по ней руками из последних сил. Над головой зашуршал снег, в глаза блеснуло солнце. Уф! Ох, ах! Хрипел Максим, над колыхающимся снежным месивом. И стал медленно, по веревке подтягиваться к берегу, упал на наклонный берег, он долго лежал, отплевывался, приходил в себя. Грязный и без шапки, в тяжелой намокшей одежде, Максим по веревке выбрался на берег, сел у промасленного бревна, вылил поочередно воду из валенок, снял котомку из-за плеч. Она хоть и мешала ему под водой, но о ней он почему-то не подумал. Вода из котомки выбежала через дыры сама. Вовнутрь он даже не стал заглядывать. Перепоясался, вылил из валенок воду опять и завязал на голову мокрый шарф. Одел за плечи котомку и сунул ноги в хомуты лыж. Вынул нож и зло ощерившись погрозил кому-то. Вставил нож в ножны и схватив палку-толкач стал яростно толкаться. Пошел, побежал в сторону бурелома, увиденного еще тогда с кедрины. Стучал зубами от холода, пытался согреться быстрой ходьбой. До бурелома добежал, как и сам не заметил. Заметался, в поисках сухих веток. Насобирал. Полез в карман за спичками. Достал. О, Хархен! (О, боже!). Спички раскисли. Достал другой коробок, таже история! Пересмотрел все коробки. Чем высушить? Нечем. Можно в тепло, подмышку положить спички, высохнут. Все мокрое. И тело и одежда. Похлопал по нагрудным карманам. Зачем-то достал иголку и нитки. И маленький пакетик, замотанный вощеной бумагой переплетенный нитками. Что это? Размотал. Там оказалось с десяток спичек с боковиной от коробки. Достал листок из записной книжки, что давал Бадмай. Стал чиркать. Испортил пять спичек. Шестая, о, чудо, – вспыхнула. Замерз, зуб на зуб не попадал. Зажег листок, тонкой бересты, вымоченной стариком в дегте, вспомнил его слова: – из воды достанешь, все равно горит! Точно! Ах, дядя Церен, родной ты мой, ты до сих пор помогаешь мне! Как ты там с ребятишками? А я тут, вот так! Подкладывал все больше сухих веточек в разгорающийся костер. Метра через два разложил еще один, потом еще. Мокрый весь, тепло со всех сторон должно быть! – стучал зубами Максим. Было как-то нехорошо, всего ломало. Ледяная ванна, нервы, перенапряжение. Сейчас выпью водки и все пройдет. – Стал искать фляжку с водкой, нигде не было, ни в карманах, ни в котомке. Наверное выскользнула в снег, когда с рысью возился, а может и в ледяной купели утонула. Не было и второй фляжки, в которой он постоянно носил чай. Остался только котелок и кружка. Ложки тоже не было. Ладно, сам живой и слава Богу! Развернул намокшую заварку для чая, стал сушить. Вскипятил полный котелок для чая, круто заварил, сунул туда каких-то листьев, которые тоже раскисли. Их дал старик Бадмай: – Обязательно завари, когда простынешь или просто худо будет. Выложил на просушку раскисшие сухари. Они воняли болотной грязью. Ничего, другого все равно нет. До седьмого пота пил чай, вроде полегчало. Высушил запасные кальсоны и окровавленную рубаху от схватки с рысью. Хорошо, что не выбросил. Также высушил и запасные носки. Брезентовая куртка и штаны тоже быстро высохли. А вот фуфайка и теплые брюки неделю будут сохнуть. Да и валенки. За ночь никак не высохнут, костры горели хорошо, от сушившейся одежды валил пар. На этот раз он очень долго держал огромный костер на месте будущей постели. Устроил шалашик по проверенному методу и навалив на него сучьев и нарубленных елок, вполз в него завалив ветками вход. Нож и топорик были под руками. Земля под костром на этот раз прогрелась очень сильно, тепло так и сквозило из-под накиданных веток под боками. Горячую фуфайку, исходившую паром, Максим все-таки одел поверх сухой брезентовой куртки. Валенки оставил сушить у костра. Очень мокрые, не сгорят. Уснул быстро, но сон был беспокойный, задыхался, не хватало воздуха. В страхе проснулся и обнаружил, что действительно задыхается от дыма. Понял, что горит его сооружение над шалашиком. Выхватил за собой котомку и лыжи и еле выскочил. У входа бушевал настоящий костер. Он его здесь не разводил. Сверху нарубленных им елок над шалашом горели толстые сучья, которых он тоже не подкладывал сюда. Валенки. Где валенки? Они благополучно валялись в ближнем костре, дымились, воняли шерстью, но еще не сгорели. Максим палкой выкатил их на снег и стал засыпать снегом. Они шипели, исходили паром. Кто же это пакостит? Люди вы или звери?! – Закричал в отчаянии Максим. И испугался своего голоса в ночи. Настелив веток на снег стоял в портянках обернутых на носки и сушил заново подгорелые валенки от снега, который напихивал сам, чтобы спасти их. Проснись на минут пять позднее, может быть и не пришлось здесь стоять. А так стою, валенки сушу, – горько усмехнулся он. Место ночлега весело потрескивало и дымило от сырой хвои. Где-то там внутри остался толкач, но туда уже было не добраться. Чего еще ожидать? Была середина ночи, хотелось спать. А где? Максим отодвинул один из костров в сторону, даже золу убрал туда же и накидав елочных веток, улегся не таясь, на видном месте. Так и прокоротал ночь, изредка подкладывая сучьев в костры, чутко засыпая на короткое время. Рассвет пришел на место ночлега Максима, прогоревшими кострами и веселым щебетаньем птиц. Был небольшой заморозок. Большие морозы кончились. Весна входила в свои права, хотя снега лежали еще не тронутые таянием. Но на деревьях уже появились сосульки, из-под снежных заплат лежащих на ветках. Скоро, очень скоро щедрое солнце кинет на снежное пространство пучок горячих лучей и размягчит снег, начнут таять панцири льдов, заковавшие реки. Побегут ручьи. А сейчас, в таком коротком сне, человек, свернувшийся калачиком у прогоревшего костра, набирался сил для последнего броска. Туда, куда трудно стремился, преодолевая много опасных препятствий. Он уже проснулся, но продолжал лежать в таком же положении, изредка открывая глаза, оценивая обстановку на месте ночлега. Потом ощупал рукав фуфайки, где был нож, на поясе топорик. Все было на месте. Зябко поеживаясь встал, стал поправлять костер из обгорелых головешек. И часто поглядывал на место бывшей своей постели с шалашиком-норой. От громадной кучи нарубленных молодых елок и сучьев осталась белесая куча золы, с недогоревшими по краям остатками веток. Максим нервно повел плечами. Приспособил к костру котелок для чая, снял валенки и стал сушить влажные портянки, взявших влагу из валенок на себя. Фуфайка стояла коробом в некоторых местах. Снял, стал сушить. Снял с головы и заиндевевший шарф, подержал над костром. Повязал на голову снова. Сидел на кучке веток и пил густой чай, жевал противные размякшие сухари. О чем-то думал. Потом решительно встал, обулся, заново подпоясался, одел котомку, сунул ноги в хомуты лыж и собравшись уходить – замер. Повернулся и глазами поискал чего-то. Потом долго глядел на кучу золы, взамен шалашика и вытащив топор направился к кустам, выискивая что-то. Наконец увидел молодую березку на небольшой полянке, уже вдали от ночлега, срубил ее. Померив по себе длину, обрубил сучья и даже не стал ошкуривать, счищать бересту и кору с нее, толканулся с горки новым толкачом. Старый толкач, верный спутник всего его пути – сгорел в шалашике. Забрался на очередной взгорок и отчетливо увидел Лысую гору. К обеду – доберусь! Уверенно подумал он, и катанулся вниз, присев на толкач. В душе была убежденность, что он делает именно то, что надо было сделать уже давно. И шел он словно к себе домой, где ждали его дети.