Секлетея подошла к бредившему инородцу и стала прислушиваться к его речи. Понять она ничего не могла. Его речь была иноземной. Можа чево просит и не докумекаешь. Попоив его еще отваром, она решила позвать Дуняшку. Можа она че разберет? Федоску леший куда-то унес! – наткнулась она за дверью на ведро с водой. Выбравшись из каморы, старуха зашаркала к рысятнику. Подойдя ближе, она долго разглядывала через плетень Дуняшку и никак не могла увидеть ее, хотя слышала ее голос. Двое в коричневых плащах с капюшонами на голове, что-то делали в рысином загоне. Дунюшка! Евдокея! Подь, на ненадолго. О, матушко Секлетея! Раскрылась дверь загона и тут же захлопнулась. Плащ сними, если будешь выходить! – недовольно крикнул второй. А может и не надо выходить! И Деля прилипла к щели напротив Секлетеи. Че, матушка, надобно? Старуха поискала щель, через которую та смотрела и узнала свою бывшую послушницу. Оказия, Дунюшка какая! Вавилко юродивый припер из тайги иновереца, аки и вы с братцем. А иноверец весь поранетый, рысями кусаный. Одно слово – хворый, беспамятный. Чево-то лопочет, а мине не докумекаться, чево ему потребно. У тебе ушко молоденько, послышь чево он бормочет. Пойдем на ненадолго. А? Чичас, матушка, плащ токо сниму. И подбежав к Кирсану она быстро зашептала ему: – Старуха говорит, – калмыка поймали израненного. Он бредит и что-то говорит по калмыцки. Она просит, чтобы я послушала и ей сказала, что он говорит. Смотри, Делька, осторожно будь, не говори ей всего, что он говорит. Если – есть, пить – скажи. А если что такое – не говори. А вдруг он беглый? Может. Тогда и милиция сюда нагрянет? Вот бы хорошо! Ладно, я пойду. Иди. Деля сняла плащ и повесила. Рыси все были в клетках. Многие самки вели себя беспокойно. Март месяц, одним словом.