Что произошло дальше, он не мог вспомнить. Никогда в своей жизни. Ведь он шел далеко от ельника, с правой стороны его. Откуда же ему на голову свалилась рысь? Неужели с той высокой елки, которая росла в гуще ельника? Загадка. Максим и так довольно осторожно огибал эту рощицу. В правой руке у него был нож, в левой наперевес – толкач. И вдруг! – Боевой рысиный – пфырк! – шипение, и прямо на голову и плечи тяжелый когтистый ком. Единственно, что он успел, так это ширнуть ножом снизу вверх, и по его руке потекла горячая жидкость. Наверху кошка задергалась, вспарывая его фуфайку когтями на спине и вцепилась зубами в руку у локтя, держащую нож. Так оба рычащие и ревевшие от боли они рухнули куда-то вниз, сквозь шуршащий снег и с хрястом ломающиеся ветки. Потом что-то холодное вонзилось в левый бок, ломанулось в сторону правая нога, тяжелый удар по голове и плечам. Искры из глаз, будто вспышки хвои на горевшей стоящей у болота ели, в ночь схватки с волками и … темнота. И ни одного звука. Сколько прошло времени после этого падения, Максим не знал, как и не знал где он находится, и что с ним. До его сознания изредка доходило, из разговоров двух лиц, что он находится в какой-то яме утыканной кольями. И что один кол пронзил его бок. А сверху его оглушила после падения специальная листвяжная колода, которая сваливалась из наклонного углубления в стене, когда на колья летела жертва. На этот раз жертв было – две. Рысь пронзенная колом в живот, с раной тоже в живот от ножа и человек. Фуфайка и брезентовая куртка как-то съюзили в сторону острие кола, но летевшая вслед колода вбила, впечатала острый кол в левый бок, порвав кожу и нарушила нижнее ребро. Метался свет, или так казалось Максиму? И старческий дребезжащий голос, знакомо хехекал и рассуждал: – Живучий энтот инородец. А кошечка богу душу отдала. А он ишшо дыхает. Вызволять его надобно. Дык, какож батюшко? Сутунок – то листвяжный, больно тяжел. Не впрвой, один бок подниму – подопри, цепку накинь, також и второй бок на цепку. А там, по слегам закатим, пусть ждет своего часа. Ух, силушка ишшо батюшко Аникеюшко в твоих жилах бродит! Дай, бог тебе здоровья! – двуперстно крестился юродивый, после тяжкого труда. Ране ниче, а щас задышка берет! – хрипел горбун. Снимам вместе с колом. Вишь, кол – то сломлен внизу. Потто и остался живой инородец. Кол вишь, схильнулся на бок. Заменишь все, ладом все должно быть. Також батюшко, також. Все сполню. Ветки узорно заплетешь. Снежком притрусишь. Також, батюшко, сполню. Сруб однако, малость ишшо послужит, – постучал он костяшками пальцев по скользкому бревну сруба, укрепившего стены ямы. Кошечку, на заднем дворе ошкуришь. Шкурку высуши, да в мою камору снеси. Да мясо не покусись трескать! – и он дернул за ухо юродивого. Тот бухнулся на колени и запричитал: – прости за Христа ради, батюшко! Энтого варнака снеси в келью к матушке Секлетее. Сполню батюшко! А че, первое сотворить? – отупело воззрился на старика юродивый. Едино слово – божедомная душа, аки младень умишком. Також, батюшко, також! Инородца первее снеси, растелешить подмогни матушке, стара да хвора ужо. Сполню, батюшко, сполню! По собачьи преданно заглядывал он в глаза старику. А тот снял с пояса Максима патронташ, выдернул из окровавленной хрустевшей руки нож, из-за ремня топорик, снял котомку и взяв все это в одну руку, в другую фонарь, осветил лужу крови на земле. Много кровушки испустил из себя инородец. Вавилка, подь следом! – широкий, словно квадратный юродивый с руками ниже колен, небольшого роста и огромной головой, нагнулся и словно малого ребенка поднял Максима на руки и пошел за Аникеем, по подземелью. Силен был глуповатый Вавила, но против Аникея – слабоват! Длинный ход подземелья, укрепленный по всем правилам рудокопного дела привел под моленную избу, где в пристроенной боковушке приютилась келья знахарки – Секлетеи. Здесь, – Наверху, она только молилась и спала, а все свое врачевание вела в большой каморе, подвала моленной избы. На печке у нее всегда что-то варилось и клокотало, бурлило и парило. По стенам висели пучки разных трав, а по полкам стояли разные горшочки, с разными мазями и снадобьями, ведомыми только ей самой. У нее была помошница – толстая, тупоумная Федоска, она вечно была измазана в саже, и на уме у нее была одна забота – найти жениха. И она ходила по пятам за Секлетеихой и просила сделать ей приворот на здоровенного рыжего парня – Агафона, который за километр избегал от неряшливой Федоски. Сейчас растрепанная Федоска сидела на чурбачке перед печкой и размазывала грязными руками слезы по щекам. Матушка Секлетея недовольно оттаскала за волосья, послушницу за то, что она выпила целый горшок слабительного зелья, по ошибке вместо чая. И ей хучь бы хны! А ей, рабе божьей – Секлетее и двух ложек хватило из остатков, чтобы целый день бегать в отхожее место. Шутка ли в таких летах, высиживать в холоде? Вот и ревела басовито Федоска проклиная свою жисть: – Жениха – нетука, никуды не пущають, а ишшо юродивый Вавилка пристает, стыдобно шупаит. Ей и щикотитно и страховито. А, вот он леший и на помине! И из потайной двери за полками радостно скалясь вышел низенький, уродливый человек, с поистине конской головой. Фидосочка, поглянь каку чуду я принес! И он положил в угол на низенький топчан Максима. И где, матушка Секлетеюшка? Занедужила, поносит, карга! – зло всхлипнула девка. Тады потискаю, полюблю тебя! Ох, хо-хо! Замахала руками она, смеясь. Страховитый ты Вавилко! А ты зажмурься, не зыркай на мине. Сладостно будя! Я вам полюбодействую! Схватила кочергу вошедшая старуха и перетянула по спине юродивого. Тот будто и не почувствовал поясно поклонился ей: – Спаси Христос тя, матушка Секлетеюшко. Тутака оказией переслал батюшко Аникеюшко смерда инородного и велел излечить ево, дабы пытать опосля, пошто заблукал он в угодья наши. Игде пымали? В яму пытошную кошечка сбила ево, на кольях повис, сутунком пришибло. Кровушкой изошел. Живой хучь он? Дыхаит, матушко, а ниче не молыт (говорит) молчуном ойкает. Растелеши яво. Обшупать надобно, оглядеть. Сполню, матушко! Федоска, водицытеплой давай, мыть будем инородца! А водицу матушка я поистратила, цыпки на руках отпаривала. Дурка, ты Федоска, с того горшка воду не трать, она для ран подобна. Ага, у мине руки полопались, – заныла девка. Юродивый стоя на коленях снимал с Максима фуфайку и куртку. Уй-уй, матушко, на руке сгибное место порвано! Персты завернуты в обрат ножом изрезаны, указывал он на окровавленный локоть. Федоска, мочи тряпицу из энтого горшка, смывай дочиста. Страховито, матушка! Инородец не куснет? Его самого хучь кусай, хучь выбрасывай. Боязно! Тряслась девка. Матушко, тутока кол до печонок достал! – показал он на рану в левом боку. Дурень! Печенка в энтом боку, ткнула старуха в другой бок. Портки стаскивай! Юй-юй! Стыдобно! – заворачивалась Федоска! Гы, гы! – скалился конскими зубами Юродивый, снимая двое окровавленных штанов. Кальсоны также были окровавлены от набежавшей крови с израненного бока и сломанной правой ноги. Выше колена из кровавого месива бедра торчала кость. Колом рану сотворило, потом сутунком прихлопнуло на излом, – комментировал свой рецепт травмы Вавилка. И с головушки шкуру с волосьями содрало сутунком. Гожее бревнышко, ладненько калечит, – радовался он. Да сорви ты исподни портки! – стукнула старуха юродивого по голове костяшками сухонького кулачка и заохала от боли. Аки пень листвяжный твердолобина! Затрясла она рукой. Перетяни вервью у паха ногу, вишь, кровища хлещет. Вавилка снял со стены тонкий кусок веревки и перетянул правую ногу выше раны. Кровь заметно уменьшилась. Эк, дура я старая, давно тебя Вавилко, к знахарству подвинуть надо бы, да все на девок время впустую потрафила. Юродивый мол, не ладно! – шамкала Секлетея. Також матушко, також! А знахарка, ложкой разжала Максиму зубы и так и оставила ее во рту, другой ложкой вливала ему в рот какую-то коричневую жидкость. Зырь, смокчет инородец зелье-то, гы, гы, – засмеялся юродивый. Дыхать ладнее стал. Заснет чичас болезнай, – задумчиво глядела старуха на него. Лубки готовь, ногу кутать зачнем. Вавилка проворно выполнял все ее поручения. Федоска тупой коровой стояла в стороне и ковырялась в носу. Подь за водицей к ручью! – погнала ее старуха. Та даже и не шевельнулась заворожено смотрела на голого мужика, возле которого они суетились. Старуха ловко заправила кость на место, вставила в рану смоченный в какой-то жидкости кусок льняной материи, вытащенной из другого горшка. После ночи – вынем, другу наладим. Кровушка и успокоится. Кабы не дурень был бы, внял. Внемлю, матушко, внемлю! А чичас замотам рану, легонько вервью затянем, в лубки возьмем и ноженька как в люльке. Гы, гы! – радовался Вавилка. Баско, лепотно! Тоже самое сделали и с рукой. Промыли, помазали. Обернули льняными тряпками, взяли в лубки. Ишшо одна люлька! – смеялся юродивый. Бок промыли, засыпала бабка каким-то серым порошком и обвязала тряпицей. На содранную и кровоточащую рану на голове, она также сначала промыла рану потом присыпала порошком и обернула тряпкой. Максим был без сознания и изредка произносил что-то непонятное. Инородец – иноземный, однако, по нашему молыть не могет, – качала головой старуха. Пошто забрел сюды? На погибель, однако. Вот ужо отец Феофан возвернется, укажет какаж остатняя планида у инородца. В костерке его погреть, песнопением насладиться: – загыгыкал радостно Вавилка. Також мекашь (думаешь)? – воззрилась на юродивого старуха. Також, матушко, також! – запрыгал весело юродивый. Федоска, подь за водицей! Девка зачаровано смотрела на бредившего инородца. Сатана сидит, однако в ней, вишь Вавилко, не внемлет словесам. Отцу Феофану молить буду, нетука в ней усердия к знахарству, и к молитвам. Костерком, из души Сатану гнать, токо матушко, наперед дай ее потискать. Сладостно, Баско (хорошо) ее шшупать! У-у, охальник, малоумный! Мекала, юродство твово ума и изобличия, аки божье провидение. А в твоей глупяшке и телесах, – похоть едина блудливая! И Секлетея плюнув на Вавилку, заохав и схватившись за тощий живот, поплелась к выходу попутно вцепившись в волосы Федоски. За водицей, ступай рохля тупоумная! Девка, взревев, схватила деревянное ведро и выскочила из подвала. А Секлетея крестясь и шамкая что-то сухими губами, поясню кланялась в угол в висевшие там иконы. Вавилка тоже принял серьезный вид и стоя на коленях бухался земно тяжелой головой, отчего на лбу его образовалось грязное пятно. Он горестно рыдал и медленно двуперстно крестился выставив перед собой обе громадные ручищи. Перед тем как перекрестится он внимательно смотрел на свои два сросшихся пальца правой руки, указательный и средний, и на растопыренные пальцы левой руки. Он всегда плакал когда крестился, и допекал Секлетею одним и тем же вопросом: – Пошто матушко, таки персты у меня? От Бога, родимый, от Бога. Знамение Господне, в твоих перстах, што вера наша праведная, истинная. Уй, матушко баско молышь, лепотно внутрях! Не трави душу дитенок! Гладила она его по громадной голове. Ощерившись в глупой улыбке, до самых десен, он согласно кивал головой и повторял. Дитенок я, матушко дитенок! Вишь, мал ростом? Вижу горемычный, вижу! И роняя старческие слезы молилась в угол, страстно замаливая грехи своей молодости, с отцом Феофаном. То что она понесла от отца Феофана, знала только она. Пила разные зелья, избавиться от греховного плода не удалось. Последние два месяца перед родами Секлетея ходила сама не своя, с туго утянутым животом. Реже показывалась на люди, ссылаясь на хворость и на деннощное стояние в молитвах. Потом, когда она в одиночестве, в страшных муках произвела на свет божий – плод любви своей тайной – надолго упала в обморок. Но опытная знахарка и повитуха, увидев новорожденного уродца, очухавшись от паники, обладала и сильным материнским чувством. Хорошенько разглядев младенца, она пришла к выводу: – он ее спасение. Пальцы на правой ручке младенца были сросшиеся – чем можно уповать на утвердение Богом – двуперстной веры. Откормив пару недель в потайной каморе младенца, и оправившись сама от родов, Секлетея ночью проникла в моленную и положила его завернутого в овчинную шкуру под алтарем. Энергичный отец Феофан, в ските тогда долго не задерживался. Он мотался по Саянской тайге, в поисках единоверцев, пропадая на промыслах рудокопного дела, тогда только еще зарождающегося у него в скитских угодьях. И нашел-то, кто б вы думали первое золотишко в скиту? Он – Вавилко! Двухлетним большеголовым ребенком он свободно разгуливал по двору скита и добрел до ручья, откуда брали воду для разных нужд. Перевесила тяжелая голова ребенка, не удержали маленькие кривые ножки и бултыхнулся он в ямку ручья. Увидали девки, отбеливавшие полотна у ручья, достали горемыку, думали каюк (конец) ему. Нет, захлопал глазенками малыш, загыгыкал и протянул ручонку, в которой был зажат золотой самородок, похожий на крест. Ахнули девки, лалом (драгоценностью) Господь юродивого наградил! Вот и сообразил Фнофан, что золотишко, которое он искал по ручьям тайги, у него дома, в скиту, под горой. Там и появился золотой рудник, в тайне от всех. Садили туда на цепь, пришлых, в тайге пойманных здоровых мужиков. А урод – малыш Вавилка стал – посланником от Бога. Уже в который раз. А тогда, найденным в моленной старостой, пришедшим на утреннюю молитву, было оповещенно всей братии, что это знамение Божье. В честь этого случая – была большая и долгая служба, а досматривать младеня поручили Секлетее, поскольку она обладала знахарскими способностями. На что она охотно согласилась. Пришедший из таежных странствий отец Феофан, через месяц после этого случая, спустился в камору к Секлетее, застал ее кормящей грудью головастого младенца: – Секлетея в страхе забилась в угол. Феофан усмехнулся: – Твой младень? И твой! Прищурилась она. Изгони страх, не трону! И став на колени, перекрестился. Покаж! Секлетея не могла оторвать от груди присосавшегося ребенка. Сильный? Немерно. И став перед ним на колени, она чуть оттянула на руках от себя младенца и Феофан своими грубыми огромными ручищами стал осторожно осматривать и щупать ребенка. Особенно он долго рассматривать правую ручку ребенка со сросшимися пальцами. От бога угодно так, пущай растет! И погладил Секлетею по голове. Та съежилась, затряслась в рыданиях и кинулась целовать ему руки. Будя, будя, затряс он окладистой бородой и встал на ноги. Прилюдно не подпущай дитенка к грудям. Кличут как посланника божьего? Жду твово благословенияв наречении имя ево. Вавилкой будет. И окрестим також. Храни тя Христос! – закивала она головой. Сей младень не должен связать нас и тайну греховодного раскрыть. А то быть беде! Внемлю, отец Феофан. – посерьезнела враз Секлетея. Уединюсь я в молитвах, да знахарском деле. И ты встреч блудных со мной не ищи, любый! Не любый, а отец Феофан! – поправил он ее. Пошто он такой? – растерянно ткнул он пальцем в ребенка. Богу так угодно, за грехи наши! Феофан развел руками и крякнув вышел. И шепча молитвы у икон, оглядываясь на изранненого, бредившего инородца, и на своего почти семидесятилетнего юродивого сына, также молящегося, старуха терзалась совершенно другими мыслями. Она искала связь, чуяла ее нутро, между этим темнокожим бедолагой и ребятишками иноверцами, несколько лет живущих здесь, в скиту. Особо схожа с ним была девчонка, энта. Дуня – Евдокея, которая ни в какую не соглашалась на это имя, и часто визгливо кричала: – Деля я, понятно? А никакая-то – Дунька! Ух, егоза строптивая! Пришлось волосья ей драть, да сечь прутьями. А так, девчонка бойкая, смекалистая, не то, что эта толстопятая Федоска. Ух, Аникеюшко! Подсунул помощницу, отыгрался, на старости лет. И за Вавилку скоко укоров от него снесла. Во, какого красавца произвела на свет божий! Горб прилепить, и можно за свово сынка примать! Хе-хе! А також-токо твой, да и ишшо каво. Також! Знамо, выпестовала ево, вот и стала ему матушкой. Матушками становятся какож? Поперву родють, а потом пестуют. Да божье энто знамение – Вавилко! Все мы божьи, токо из единава места! Эхе-хе! Смеялся горбун. Ну, молчу, молчу! Крутил он головой. Ох, всего пришлось пережить Секлетее за своего сынка, принародно не показывая свое родство с ним! Терпела. Уж скоко годов живет отдельно Вавилка в каморе при конюшне. Хитрый до ужасти! Уж давно дозналась, что Феофан уводит его тайно зачем-то по золотым делам под гору, в шурфы спущает. Быдта Вавилко нюхом угадывает куды копать на золотишко. Пытала скоко разов, не допыталась: Гыгыкает, прыгает от радости, что отец Феофан доверил ему тайну. Молчит, хранит. А батюшкой зовет Аникея. Грит мы схожи, стало быть родня! Тьфу, ты! Прости мя Господи! Про отца Феофана не ведает, он ево кровушка. И старуха, затряслась в беззвучных рыданиях. Во, грех-то, игде! И она подошла поправить сбившуюся повязку на голове инородца. Потом погладила по голове Вавилку и сказала: – Подь с богом, в свою камору, да Аникею доведи, – матушка хвалебу тебе возносит за помогу. Уй, благостно мне матушко, от хвалеб твоих! Запрыгал юродивый, брызжа слюной. Да мотри, мине не трог Федоску не обрюхать! Уй, гожа она матушко, сдобна. Не глаголь блудно! Богохульно сие. И пред тобой – матушка твоя! Вавилко, бухнулся на колени и стал целовать ее башмаки. Прости мя, за Христа ради! Ступай, дитенок, во свою камору, ступай! – провожала его к двери Секлетея, и закрыла за ним дверь. Ступай, с богом! Открыла она вновь дверь, видя, что Вавилко пристроился на коленях и подсматривает в щель. Гы, гы, дитенок! Запрыгал опять юродивый и пошел на выход из подвала.