Вышедшая после дойки Маруська опешила – прируба как не бывало, и даже яма была закидана землей. Она осмотрела двор – никого. Глянула в сторону речки и успокоилась. Там гомонила ее ребятня и гудел о чем-то Ленька, ее муж. Она улыбнулась, потрогала шишку на скуле и пошла в летнюю кухню разливать по крынкам молоко.
Несколько лет в стороне от избы лежала куча бревен от прируба, напоминая многим, что и в далекой глухомани люди стремились к цивилизации.
Осень все больше и больше напоминала о себе. Много различных событий происходило в большом промышленном интернациональном поселке. Полуголодное население леспромхоза, работая в лесосеках на заготовке леса, выполняло большой государственный план. Заготовка и вывозка леса, сплав его по реке, было основным направлением руководителей. Бытовые условия людей никого не волновали. Дать план любой ценой и баста. И давали. Освобожденные по амнистии зэки, определенные сюда на поселение и многие спец. Переселенцы по нелепой ошибке властей оптом привезенные сюда, люди разных национальностей были на одной политической статье враги народа. Загнанные в тупик жизни, люди беспробудно пьянствовали, воровали, проигрывали в карты друг друга. Наспех сколоченные из досок-горбылей приземистые бараки – общежития, часто горели из-за круглосуточно топящихся печек, которые давали тепло и на которых готовили еду. Крики, пьяная брань и хохот под рыдающие гармошки были постоянными спутниками барачной жизни. Многократно проигранная дизель электростанция, также неоднократно горела, на многое время лишая людей света. Дизеля ремонтировались, завозились новые – электроэнергия была нужна токарным станкам, электросварке, для ремонта машин и тракторов. Постоянно грабились магазины, столовые и буфеты. Черные воронки – машины энкавэдэшников – сновали по селу и его окрестностям, особенно ночами и вечерами, увозя в райцентр нарушителей и подозреваемых. И, как правило, если уж кого увозили, назад тот не возвращался. Недаром в народе ходила поговорка: «Попался в воронок – сидеть будешь впрок».
А народ для работ в лесосеках все подвозили, подваливали. Переселенцы с тяжким надрывом приспосабливались к местным условиям. Только по прошествии многих лет местным людям стало понятно почему многие люди, особенно те, которые были ни в чем ни виноваты, не обустраивались, не садили огороды. Они все надеялись, а вдруг их ни сегодня – завтра вернут назад? Но брошенный камень в болото назад не выныривает. Это известно давно. Так и власть, совершившая ошибку, никогда не признается в ней и не исправит ее.
Население калмыцкой избы немного стало жить лучше, заметно освоилось среди местного населения. Ходили в очередь за хлебом, понимали русскую речь, ребятишки росли, гурьбой уже ходили в лес за ягодами и грибами, носили корове траву и разный бурьян. Ребятишки с завистью смотрели на сверстников, идущих в школу. Но дальше разговоров дело не шло. Одежда была плохая, да и с санитарными условиями не все было хорошо. Когда однажды ребятишки решились пойти в школу, их окружила в школьном дворе толпа школьников и, смеясь и гогоча, тыкали в них пальцами.
– Э-э, махана из дохлятины наелись, пришли нас заражать?
Вышел директор, маленький, кудрявый, хмурый мужичек в галифе. Отправив толпу по классам, так как зазвенел звонок на урок, он подошел поближе и спросил:
– Ну-с, слушаю вас!
Калмычата молчали.
– Зачем пришли? – опять спросил он.
Вперед выступил Харка, лучше всех говоривший по-русски.
– Шиколу сидеть, рисовать.
– Где живете?
– Там, – махнул рукой Харька.
– В Орешном?
– Орешино, – махнул он головой.
– Мест нет как-то, – задумчиво ответил директор, – Вши есть? Чесотка?
– Есть, Мэн (да),– и он сказал что-то своим друзьям.
Те стали почесывать свои головы и подмышками. Директор отодвинулся от них подальше.
– М-да! – промычал он, – Вон через дорогу больница идите туда, вам там справку дадут.
– Бичке (не надо) сиправка.
– Без справки в школу нельзя. Надо чистую одежду, в баню мыться, справку из больницы. Пусть мамы и папы придут сюда.
– Уга (нет) ээж (мама). Уга (нет) эцк (отец).
– Не понял, – нахмурился директор.
– А-а, орс (русский), а оруска, мамака, папка уга, а нэту, нэту, – развел руками Харка и, показав на землю прикрыл глаза.
– Умерли? – догадался директор.
– Ага, ага, – замотал головенкой калмычонок, – Могила, – добавил он.
– М-да, – вновь покачал головой директор, – В детдом вас надо, там оденут, накормят и учить будут.
– Бичке, бичке (Не надо, не надо) дидома! – расширил в ужасе глаза Харка, – Дидом хальмг (калмык) бум, бум! – и он стал грязными кулачками бить себя по голове.
– Не надо! – прикрикнул на него директор.– Ладно, ладно, сен, сен (хорошо, хорошо).
– Идите, пока, в больницу к врачу.
– Вирач тык-тык? – показал Харка пальцем, подразумевая укол.
– Нет, справу даст! Идите, идите, а то скоро урок кончится, чего доброго, еще побьют вас.
Харка что-то забормотал и согнувшись сказал:
– Сивиданя!
– До свидания, до свидания!
Ребята пошли в больницу, а директор все стоял и смотрел им вслед, и отдувался.
– Фу-у, ну и дела!