– Тулик нааран хэлэх (Толик сюда смотрит). Кюндх (разговаривать). Би орсахар келдг умшдг бичдг дасч авхар бээнэв.(Я хочу научиться говорить, читать, писать по-русски).
Директор не мог ничего понять, развел руками.
– Говори по-русски, – попросил он.
– Оруски, оруски, – повторил Харка и глазами, и пальцем тыкал в букварь.
– Ты хочешь научиться читать и писать? Да?
– Мэн, да, да! Хочешь щитать, писять! – радостно заулыбался Харка.
– Э-э, друг!.. – начал директор.
– Тулик друг, друг! Иньг (друг), шикола, дидом, Тулик, Харка.
Ну, ничего не понимаю из этой тарабатщины, – оглянулся досадливо директор и наткнулся на кучку учеников, сбежавших с урока, очевидно в уборную.
– Арсений Павлович, это друг Тольки Григорьева, они вместе сбежали с детдома.
– А где? Этот… Анатолий?
– А он коров пасет первого поселка, целое лето и осень, в школу придет, когда уж снег пойдет, если его тетка опять в детдом не отправит.
– Это какой же мальчик, какого он класса?
– А его не разберешь, то его в третий садили, потом в четвертый. Он никогда не доучивается до конца. Весной рано начинает коров пасти, еще школа не кончилась. Если его с милицией в детдом направляют, сбежит и от тетки и из школы.
– А что, он хулиган? Я ж у вас недавно, многих не знаю.
– Может где и хулиган, он дерется больно, а так пацан ничего. Книжки всегда с собой носит, когда пасет коров.
– Интересно, а где ж его родители?
– Да, нету, с войны.
– А тетка кто?
– Да, Зойка эта, а вторая трактористка Катька. Но он бывает больше у Зойки. Катька-то в лесосеке больше.
– Зойка, Катька, Тулик хагха (тетя), – встрял в разговор Харка, – Тулик Харка багш (учитель).
И он потыкал себя в грудь и показал на букварь.
– А-а, – заулыбался директор, – Толик учил тебя читать?
– Щитать, щзитать! – радостно закивал головой Харка.
– Ну, ладно, все будет хорошо, идите, – обеими руками показал на ворота.
Директор пошел сзади, подгоняя их. Когда они вышли из двора школы, зазвенел звонок. С крыльца пулей вылетали мальчишки и девчонки и разбегались кто куда. Директор еще постоял у ворот, пока калмычата ушли подальше и вернулся в школу.
Калмычата домой пришли усталые и радостные. Каждый принес листок бумаги и карандаш. Букварь несли по очереди. Когда добрались до дома, то листки у многих оказались грязные и они завистливо смотрели как Харка вынул из букваря свой чистый лист бумаги. Срочно принялись рисовать, кто что мог. Стола не было и каждый приткнулся где мог. Огрызки карандашей протыкали бумагу, не хотели рисовать, когда ломался грифель. Начались ссоры и слезы. Пришел с работы Мутул и исправил положение. Хоть и плохо, но он умел читать и писать по-русски. Он починил каждый огрызок карандаша и на каждом листке написал имя хозяина его. Ребятишки ходили с листком несколько дней и, тыча в написанное пальцем и в себя, показывали каждому встречному и твердили свое имя. Басанг, Цебек, Савар, Санан, Мазан, Хара, Сюля. Прохожие, особенно женщины, разглядывали разную мазню на листках и умилялись, особенно рисунком Сюли.
– Так ты, девочка?
– Девичек, – мотала она головой и радостно смеялась.
На рисунке был домик с вывеской «Сюля».
– Так у тебя свой магазин в доме?
– Мэн, мэн (да, да), – закатывалась девчушка.
– Так дай мне пряников и конфет, – входила в роль баба.
Сюля кивала головой, совала ручонку в дырявый карман штанишек и высовывала оттуда фигушку. Все восторженно смеялись.
– Ах, ты сученка! – умилялась и бабы.
– В школу надо ходить, – советовали люди.
– Школа – сипаравка уга (нет). Вошка – бошка, – отвечали калмычата.
Советовали и старухам, что надо выискивать, выводить вшей, чаще мыться. Старухи беспомощно разводили руками и тыкали себе в глаза. Видно было и так, что у них плохо видели глаза.
– Да, что малый, что старый, – вздыхали люди.
Верным признаком того, что скоро похолодает, было то, что начались туманы с мелким противным моросящим дождем. Дождь сеял день и ночь, темное свинцовое небо не позволяло выглянуть солнцу ни на минуту. Взбухли реки и мутными мощными потоками несли всякий бурелом. Было ясно, что в Белогорье, в Саянах дожди были еще сильнее. От такой погоды никогда не дождешься ничего хорошего.
Какое-то нехорошее чувство витало и в калмыцкой избе. В одном углу с потолка капала дождевая вода. Кто-то из местных кинул им на крышу камень и он проломил дранку. Красуля уже двое суток не приходила с пастбища. А когда пришла, то с обломанным рогом и худющая как доска. Кто-то пытался держать ее взаперти, но она вырвалась вот такой ценой. Чужой обрывок веревки болтался на ее шее. Старухи перестали пока выпускать ее. Но она стала заметнее меньше давать молока.
Дома стало сыро и холодно. Стали топить печку – оказалось, что в дымоход провалилась чья-то кошка и заткнула собой выход дыма. Пока добрались до нее под душераздирающие крики, пришлось развалить пол печки. А дождь все сыпал и сыпал. С горем пополам нашли глину, чтобы замазать печку и то благодаря вездесущим мальчишкам. Топили печку и под навесом на улице, что-то варили, толпились около нее.