– Лежите, лежите, – смутился он.
– Корову доить пора, все равно вставать надо, – зевая и охая понималась старуха, – Алтмашка всю ночь крутилась, спать не давала, все охала, к утру только заснула.
– Пусть спит, – спокойно ответил Бадмай.
– Пойду я, – гремя ведром зашаркала из избы старуха.
– Что делать? Дядя Церен? – с мольбой в голосе тряс старика за плечо Максим.
– Молитву и хоронить после обеда, – спокойно ответил тот, – А сейчас, пока нет сестры найди две доски, положи их на чурбаки в сенцах, вынесем ее туда, молитвы почитаю.
– Ага, ага! – заторопился Максим и выскочил в сени.
Через несколько минут он вернулся назад.
– Готово! – и взяв старушку на руки он вынес ее в сени.
Бадмай светил коптилкой.
– Закрой избу, пусть ребятишки спят, чем дольше, тем лучше. Я буду читать молитвы у покойной, а ты иди к Алтане, когда закончит дойку, возьми ведро у нее, и подержи ее, чтоб не упала. Ну, как скажешь – не знаю. Сам сообрази.
– Ага, ага, – только и нашелся сказать Максим.
Уже выйдя на улицу, он подставил лицо под струи дождя со снегом и шатаясь побрел к стайке. Алтана уже подоила Красулю и что-то бурча говорила ей. Уже светало.
Старуха глянула на Максима и спросила:
– Чего не идешь на работу?
Максим взял у нее ведро с молоком, отставил его в сторону и обняв ее за плечи, глядя вниз тихо сказал:
– Не пойду сегодня, тетя Алтма умерла.
Старуха, тихо ойкнув, стала оседать вниз. Максим пытался поставить ее на ноги, но они у нее подламывались. Он бережно взял ее на руки. Как умершая Алтма, так и живая Алтана были легкие, как пушинки, как девочки-подростки. Прикрыв ногой дверь стайки, он понес ее в избу.
В сенях монотонно читал молитвы гелюнг – Бадмай. Он сидел у изголовья умершей, на чурбачке. Горела коптилка, отдельно стояла фигурка Будды, а творящий молитву изредка подносил свои руки ладонь в ладонь к своему лицу и низко кланялся. Иногда интонации в его голосе менялись и из горла выходили более басовитые перекатывающиеся звуки. Время от времени он ударял маленькой колотушечкой по такому же игрушечному гонгу и стучал двумя медными тарелочками. Пораженный Максим стоял в стороне и увидел, как приоткрылась дверь и шатаясь стала выходить Алтана. Он подхватил ее под мышки и усадил на дрова. Старуха горько плакала, закрыв лицо руками. Он сходил в загон, принес оставленное ведро с молоком, занес его и поставил на ящик в углу. Выйдя опять в сени, он сказал, так на всякий случай:
– На работу схожу, отпрошусь.
Он был не уверен, слышал ли его Бадмай или Алтана и быстро вышел во двор. По мокрому, чавкающему снегу он пошел в гараж.
На свою беду он опоздал на утренний наряд и попался на глаза парторгу, который не преминул кольнуть:
– Ты, Цынгиляев, прислан сюда работать, а у тебя они похороны. Значит вечером, чтобы был в лесосеке, план за тебя никто выполнять не будет. А за вынужденный прогул отработаешь, две ходки – твой долг.
– Хорошо. Спасибо.
– И за использование государственного транспорта не по назначению придется заплатить.
–
Хорошо. Спасибо. Все сделаю.
– Заладил свое «хорошо-спасибо», понавезли работничков, расхлебывай тут с ними! – бормотал парторг, удаляясь.
Вышедший из нарядной завгар, слышал через приоткрытую дверь их разговор.
– Значит, все-таки умерла?
Максим мотнул головой. Он рассказывал завгару прогнозы старика Бадмая.
– Пошли в ремцех, дам слесарей, за час – полчаса подтяните низ машины. Дам тебе троих фэзэушников, на практике второй день мусор гребут по гаражу, дурака валяют. Помогут выкопать могилу. Вон лопаты, ломики, веревки у сторожа возьмешь.
– Спасибо, Васильич, – поклонился ему Максим.
– Ты это брось, кланяться! – разозлился завгар, – Все по земле ходим до поры до времени.
Примерно через час он подъехал к своему косогору. В кузове сидели трое ребят и грызли орехи.
– Слышь, дядя Максим, а мы успеем к вечеру назад? Кино сегодня хорошее, говорят.
– Успеем, ребята, там земля мягкая, вчетвером мы за два часа могилу выкопаем.
– Идет, – согласились они.
Еще издали он услышал крики ребятишек в избе. Проснулись дети и узнав о смерти бабушки ревели. Старик Бадмай исправно читал молитвы и звенел гонгом и тарелками. Максим сказал ему, что поехал копать могилу, старик молча кивнул головой. Проезжая мимо третьего поселка Орешного, где жило довольно много не работающей калмыцкой бедноты, в основном из старух и детей, Максим остановился, и зайдя в приземистую избенку-землянку, сказал жителям, что умерла Алтма.
– Сами скоро умрем, – покивали головами старухи и поинтересовались: будут ли поминки на русский манер?
Максим вздохнул, повертел головой.
– Не с чего устраивать поминки.
Старухи согласились. Кое-кто, из более молодых, все-таки пришли, и больше сидели у летней печки, которую топили пришедшие соседи и кипятили там чай-жомбу. Соседские бабы все уже знали, как это делать. И пришедшие гости нахваливали Алтму и вдоволь напились настоящего чая с молоком. Хорошо, что пришли Алтму в последний путь проводить.