Накинув на плечи фуфайку и армейскую шапчонку, он вышел во двор. Чувствовалось, что к ночи стало еще морознее. Небо ярко вызвездилось, казалось в синеву его воткнули тысячи ярких лам-почек, которые весело перемигивались в холодной бездне. Докурив самокрутку, он дошел до коровьего загона и, вернувшись к поленнице дров, нагреб целую охапку и занес в сени. «Если даже и посадят, – размышлял он, – дров хватит на целую зиму. А вот с коровой будет беда, сена нет. Не сообразят малышня и старуха, как ее прокормить». Принеся несколько охапок дров в сени, он занес охапку и домой и подложив под печку, стал раздеваться.
Старуха с тревогой поглядывала на него, потом поманила рукой к себе. Усевшись на топчане она зашамкала:
– Все ли у тебя ладно? Расстроенный ты какой-то.
– Да, тетя Алтана, уезжаю в командировку на три дня, в райцентр, а вдруг задержусь дольше, как вы тут без меня? Сена-то я корове не завез, чем кормить будете?
– Если это только, то не беда. Мы проживем и корова жива будет. Езжай с богом.
– А может я и раньше вернусь, – на всякий случай объявил Максим, – Как дела повернутся.
– Ну, ну, отдыхай, бог даст, все будет хорошо, – она погладила его по плечу, – И так, большое тебе спасибо. Не знаю, были бы мы живы без тебя? Ничего, как-нибудь выживем! Да, да, ребятишек бы сохранить! – закачалась в раздумье старуха.
– Ладно, рано вставать, пойду спать, – и Максим загасил лампу.
Лежа на своем топчане, он никак не мог заснуть. В голову лезли всякие мысли. Где они, что с ними? Хотя и не совсем хорошо он живет, но жить можно. Тепло, сыт, все-таки. А как же они? Какими стали его дети? Его как током шибануло: он совсем не знает своих детей. Уходил на фронт в 41 – им было по годику с небольшим. Он никак не мог высчитать точно, сколько же им лет? Ну, что по восемь – это точно, но восемь или девять? Вот тебе и отец! На кого похожи? Сынишка догнал свою сестренку по росту или такой же шарик-карапуз, ниже ее? На пятнадцать минут позже родился и вот тебе на – чуть меньше. Он чуть не закричал, поймав себя на мысли, что шепчет имена жены и детей. Цаган, моя любимая, где же ты? Сынок мой, радость моя, Кирсанчик, какой ты стал? Доченька, цветочек мой, деля, что с тобой? Ему стало страшно, что если сейчас он не справится с собой, то закричит, забьется головой о стенку. Разбудит ребятишек, расстроит старуху. Сжав зубы, он не почувствовал, как прокусил себе губу. И только сладковатый вкус крови привел его в чувство. Надо жить! Надо вытерпеть!
Тихонько встав он, пошатываясь, нашел ведро с водой и стуча зубами о его край долго пил воду. Потом зачерпнул горстью, плеснул воды себе на грудь и за шиворот. Немного успокоившись, он уже после полуночи забылся коротким тревожным сном. Но спал недолго. Сон немного успокоил его и не вставая он долго тихо лежал, ожидая раннего гудка электростанции.
Утром в шесть часов рабочий поселок и его окрестности оповещались гудком о новом рабочем дне. О продолжении жизни. Часы, в те времена, были редко в какой избе. И многие люди радовались гудку, новому дню. А многие – проклинали хриплый гудок, и новый день, которые не принесут им ничего хорошего, а только оторвут последние силы и здоровье каторжным трудом или совсем унесут жизнь. И то, и другое бродило в голове Максима, но он, все-таки, больше обрадовался гудку. Новый день давал новые надежды. А вдруг сегодня появится какое-нибудь известие о его семье? А потому, надо было идти на работу, к людям, чтобы увидеть ненавистного парторга и участкового, которые могли дать какой-то ответ. Он не надоедал им ежедневно, а взял за правило раз в неделю задавать свой законный вопрос людям при власти. И если участковый на его вопрос молча разводил руками и спешил уйти от него, то парторг каждый раз обязательно напоминал ему, что он не обязан заниматься розыском его семьи, но все-таки уже давал в соответствующие органы запрос.
– Очевидно, ищут, коль нет ответа. Итак на тебя, Цынгиляев, тратится очень много времени. Работать лучше надо.
И начинал свою вечную лекцию про партию и правительство. Еле сдерживая себя, Максим смотрел себе под ноги и чувствуя, что может не сдержаться тихо просил:
– Можно я пойду?
Но остановить речь парторга было не так просто. Он, как глухарь на токовище закатывал глаза под лоб и наслаждался лекцией о правах и обязанностях спец. переселенцев, о врагах народа, о бдительности. Парторг в это время ничего не видел и не слышал. И только тяжело выдохнув от длительного своего красноречия, он натыкался взглядом на сжатые его кулаки и на побелевшие скулы от сильно сжатых зубов Максима учтиво спрашивал:
– Не здоровится тебе, что ли?
– Можно, я пойду? – почти шепотом уже сипел Максим.
– Да, да, иди, работай!
Шатаясь он выходил на улицу, а вдогонку ему неслось:
– Не пьян ли ты, братец, часом? Смотри, соблюдай трудовую дисциплину!