После этого они шли молча. Старая дорога вилась между холмами, через густые леса и голые хребты. Местность неуклонно снижалась, к соснам и ясеням теперь присоединились черные ивы и болотные дубы, поскольку земля становилась влажной, растительность густой и болотной. Насколько мог судить Гримнир, они находились на противоположной стороне острова от того места, где он выполз на берег, рядом с болотами, где обитал народ Храуднира. Когда они преодолели последний подъем, Гримнир впервые как следует разглядел залив Гьёлль.
Залив представлял собой водную гладь шириной около сотни ярдов, которая врезалась в сердце Настронда; Гримнир был уверен, что когда-то это была река, но теперь ее верховья превратились в густые болота и топкие берега, а здесь, в устье, залив напоминал кинжал, вонзившийся в бок острова. На половине расстояния между обоими берегами Гримнир увидел то, что осталось от древнего каменного моста — одинокую арку, возвышающуюся на опорах, заросших тростником, плющом и сорняками, растущими из щелей в скале; его осыпающаяся вершина представляла собой неровную поверхность, усеянную каменными глыбами и густо поросшую пучками сухой травы. На обоих берегах предпринимались попытки восстановить мост, со дна озера, словно строительные леса, поднимались гниющие деревянные балки, увешанные веревками; дальше Гримнир увидел обгоревшие сваи, торчащие из воды, как пальцы проклятых.
За ним, на дальнем берегу, дорога поднималась, переваливала через невысокий хребет и вела на территорию, на которую претендовали Истинные Сыны Локи. Гиф указал на павильон на этом хребте, увешанный развевающимися знаменами, откуда должны были наблюдать четверо зрителей Ганга.
— Ты должен чувствовать себя польщенным. Манаварг пришел посмотреть, — сказал он. — Ньол и этот маленький поджигатель войны Снага вместе с ним. Последнее знамя… — Гиф замолчал, его глаза горели ненавистью. Он сплюнул. — Идуна.
Гримнир искоса взглянул на него:
— Кто?
Сквозь стиснутые зубы Гиф произнес:
— Моя мать.
Эти два слова остановили Гримнира на полушаге. За все долгие годы, что они провели вместе, наверху, он ни разу не слышал, чтобы Гиф упоминал свою мать; он даже ни разу не произносил вслух ее имени, по крайней мере, в присутствии Гримнира.
— Fak mir[11], — пробормотал Гримнир, следуя за более старшим скрелингом. — Что, во имя Хель, она делает там, с ними?
Гиф не ответил.
Похожий павильон был возведен на их стороне залива; под ним Балегир сидел рядом с Кьялланди, Скрикья — между ними. Гиф был четвертым. Он прорычал Скрикье.
— Как я вижу, виночерпий привел с собой ведьму.
— Манаварг — дурак, — ответила Скрикья, искоса взглянув на их отца. Кьялланди сидел совершенно неподвижно, сохраняя самообладание. Только глаза выдавали его — они стали красными, как кровь, от подавляемого желания убить. Скрикья продолжила: — Он думает, что мы так же страдаем от ностальгии, как и он. Что ее присутствие здесь может смягчить нашу реакцию на его ловушку. Пусть это тебя не беспокоит. — Она повернулась и посмотрела на Гримнира, ее глаза блестели желтым. Ее слова все еще были обращены к Гифу. — Все готово? — Он кивнул ей.
— Хорошо. Давайте покончим с этим, — сказал Балегир. — Мы здесь слишком на виду, и я не верю, что эти оборванцы не попытаются подкрасться к нам сзади.
—
— Убей его быстро и не играй с ним, — сказал Гиф. — Ганг — совсем не его сын.
— Я убью его так, как мне заблагорассудится, старый ты мерзавец. Дай им знать, что я иду.
Гиф поднял свой рог и трижды протрубил; из-за воды раздались три звука в ответ. Тут же из вражеского шатра вышла широкоплечая фигура с прямыми ногами.
Обернувшись, Гримнир крикнул:
— Ганг Трехрогий, да?
— Это он, — ответил Гиф.
Гримнир откашлялся и сплюнул.
— Из этого жестяного горшка выйдет неплохой маленький трофей.
