Судьба Одина полностью

Когда Гримнир пробудился от смертельного сна в третий раз, он не бился и не корчился в смятении. Нет, он проснулся с рычанием на губах, стиснув зубы, предчувствуя возвращение чувствительности в его узловатые конечности, а вместе с ней и тупой боли от присутствия Пригвожденного Бога. Он приоткрыл глаза, превратив их в узкие щелочки, — и огонек ненависти вспыхнул в хорошем глазу, когда его взгляд скользнул по темноте древней комнаты. Он лежал там, где упал, все еще скорчившись на холодном каменном полу. Скрелинг подавил проклятие; выдохнув через раздутые ноздри, он перевел взгляд на усыпанный звездами небосвод, который можно было видеть через дыру в потолке. Завитки тумана рассеялись и там, где секунду назад стояла закутанная в плащ фигура, одноглазая и злобная, никого не было. И, как и прежде, он уловил смутное эхо воспоминания…

— Это воспоминание, расскажи мне о нем.

Гримнир сердито смотрит на Гифа за то, что тот его прервал:

— Фо! Это ерунда. Какое-то смутное воспоминание, вот и все. Что-то, что я видел много лет назад, там, наверху. Или что-то, что слышал.

— Расскажи мне.

Гримнир выдыхает. Его лоб морщится.

— Там есть дуб, такой же старый и сучковатый, как кости Мидгарда. Вокруг него, под грудами мокрых листьев, лежат восемь валунов, покрытых колючками и ежевикой, под небом цвета железа. Чья-то рука нацарапала руны на этих камнях, и они хранят следы древнего колдовства; я чувствую движение духов, словно холодный ветерок щекочет мне затылок; я слышу скрип ветвей деревьев, слабый стук камня о камень, стоны мертвых…

— И это все?

Гримнир наклоняет голову.

— Это все, что я помню, — бормочет он. — Если я и видел это место, то не могу вспомнить, когда и где. Если я и слышал об этом, то только от тебя, старый пьяница. У тебя не зазвонил колокольчик?

— Нет.

— Тогда неважно. Я просто почувствовал его эхо, вот и все. Я полежал немного, прислушиваясь, действительно ли этот старик, который оставляет воронов голодными, ушел. Как только я решил, что это безопасно, я начал двигаться…

Зашуршала кольчуга, когда Гримнир поднялся на ноги. Он повел плечами, разминая мышцы и сухожилия на шее, стряхивая с себя оцепенение смерти. Кирпичная пыль и сухие листья сыпались с краев дыры у него над головой; кусочки разбитой мозаики со стуком падали на пол, и их эхо обрисовывало пределы помещения, в котором он находился, — несомненно, это были подвалы под виллой какого-нибудь давно умершего патриция или дворцом забытого цезаря. Звук удара камешка о сталь привлек внимание Гримнира.

Он присел на корточки, его здоровый глаз осмотрел пол. Невдалеке он заметил костяную рукоять своего сакса, наполовину погребенную под обломками рухнувшей крыши. Бормоча проклятия, он подполз к нему, разгреб обломки и поднял упавший клинок. Гримнир выпрямился. Хат с сердитым шипением скользнул обратно в ножны. Темнота вокруг него была гнетущей, воздух — спертым. Единственным источником света было слабое свечение далеких звезд, просачивающееся сквозь дыру над головой. Даже белокожий с кошачьими глазами был бы слеп и бродил бы, спотыкаясь, в растущем отчаянии. Но не Гримнир. Его единственному глазу хватило слабого сияния небесного свода, чтобы увидеть свое затруднительное положение.

Он находился в сводчатом помещении, под каменными сводами и контрфорсами из красноватого кирпича. Дыра, в которую он провалился, находилась в тридцати футах над его головой, ее края были неровными; кирпичи вокруг крошились, в местах, где от них отваливались куски, были щели. Камни были скользкими от плесени, оставшейся после осенних дождей. Он подумал, что достаточно топнуть ногой, и вся эта проклятая крыша обрушится на него. Гримнир откашлялся и сплюнул; в этом направлении спасения не было, поэтому он сосредоточил свои усилия на поиске другого выхода.