Судьба Плещеевых полностью

Пятнадцатого мая, в день премьеры, с Принужденной женитьбой произошла катастрофа. С утра шел дождь с порывистым ветром и градом. Казенный «шариот» или «фиакр» (а по-русски попросту колымага с разбитыми стеклами и дырявою крышей) вез, запряженный театральными клячами, артистку Леночку Сосницкую в театр на пробу. Она простудилась и не могла в ариях и дуэтах ни единой нотки правильно взять. На все махали рукой, — пустяки, к вечеру-де пройдет.

Оркестранты на генеральной играли кое-как, все вразлад; деревянные и духовые безбожно киксовали. Плещеев бросился к дирижеру Катарино Альбертовичу с требованием повторить, подчистить, наладить хотя бы лишь увертюру. Но Кавос посмотрел на него равнодушно-рыбьим, выцветшим взглядом и сказал успокоительно:

— Ни-ше-го. Вьечером бу-дит!

Точно так же, будто договорившись, утешали, расходясь, оркестранты:

— Ничего. Вечером бу-дет!

«Будет, будет!.. Еще неизвестно, что еще вечером будет».

Расстроенный поехал домой... Лил дождь.

«Эх, заступницы любимой за музыку, святой Цецилии, нету при мне!.. Зря, зря я ее в деревне оставил. Эта деревяшка счастье мне всегда приносила... Подарок... подарок светлейшего князя-канцлера Безбородко...»

Вернувшись в театр за час до начала, он узнал, что Сосницкая не в состоянии не только петь — тогда можно было бы ее арии выпустить, — но даже словечко произнести: голос безнадежно «сел». Приходилось оперу заменять. Кокошкин начал налаживать одноактную комедию Грибоедова Молодые супруги, уже стяжавшую огромный успех, главным образом в связи с исполнением на фортепиано Рондо сочинения Фильда его ученицей, драматической и балетной артисткою Евгенией Ивановной Колосовой-старшей, игравшей Эльмиру. Это всегда всех умиляло в зрительном зале. Грибоедов и Шаховской были «в полном удовольствии», даже в восторге от ее тонкого мастерства пианистки. Однако Брянский, исполнитель Язона в Медее и Сафира в Молодых супругах, капризничал — не хотел в один вечер две роли играть. Но Кокошкин надеялся его уломать.

Плещеев, расстроенный, ходил взад и вперед за кулисами. К нему подошла Лизанька Сандунова.

— Стой. Хочешь, старик, я тебя выручу? Доримену в твоей опере сегодня сыграю.

— Но ведь вы же пьесы даже не знаете, Елизавета Семеновна...

— Ваш суфлер казенное жалованье получает? Получает. Пусть и вывозит.

— А пение?.. арии?.. дуэты?

— Ты мне их напоешь. За время, что меня одевают, все выучу. Идем со мною в уборную. Тряхну стариной. Покажу молодым, как надо инженюшек играть. Санечке Колосовой будет полезно.

И верно, пока шла трагедия, Лизанька с голоса, быстро, один за другим, усвоила и спела все номера. Природная музыкальность ее выручала. Одновременно ее одевали, гримировали, она требовала, чтобы портниха корсаж ей затянула потуже.

— Коленкой! коленкой уприся! Чтобы все брюхо мое подобрать! Хочу молоденькой на сцену выпрыгнуть. Пусть знают наших. Есть еще порох в пороховнице!

Отгромыхала Медея. Ух!.. начинается опера.

Катарино Альбертович Кавос и оркестранты слово сдержали: «Вечером будет!..» Первые такты увертюры Плещеева словно огнем обожгли. Словно фонтаны вдруг заструились и заиграли золотистыми искрами, брызги посыпались в зал. Удивительно — зрители, уже утомленные пятиактной трагедией, потрясенные божественной игрою Семеновой, вдруг замолчали. Все стихло.

Оркестр удивительно слажен. Как будто целую неделю разучивали увертюру!.. Вот что значит завоевать симпатию музыкантов!

На подмостки задорной походкой не вышла, а действительно «выпрыгнула» Лизанька Сандунова. Со сцены она выглядела на редкость изящной, стройной и молодой. При ее появлении зрители так и ахнули. И разразилась овация.

Текст Лизанька произносила уверенно, бойко, многолетним опытом научившись играть под суфлера. Иногда, когда она не могла уловить его шепота, то без церемоний наклонялась к будке, делая вид, словно что-то рассматривает на полу.

— Э-э, будто у вас гвоздик валяется?.. — вслух говорила она. — Так неравно можно и туфли попортить... Еще один гвоздик...

Улучив удобную минуту, она шепнула в кулисы Плещееву:

— Сбегай ты в будку, поднеси этому ироду стаканчик для подкрепления. А то он засыпает совсем.

Натыкаясь на бутафорию, на станки и склады всяческой рухляди, Плещеев побежал вниз, под сцену, к суфлеру, захватив с собою бутылку мадеры. Тот сразу ожил, и дело пошло веселей.

Но все же в куплетах Сандунова не могла из-за оркестра услышать ни единого слова. Тут и гвоздики не помогли. Но она не смущалась.

это в дуэте со Сганарелькиным она успела запомнить. Но далее начала нести какую-то несусветицу:

В конце пошли уже главным образом междометия: