Пролежал Алексей Петрович в беседке дней пять или шесть. Харита выстирала и разрезала простыню, делала ему перевязки; боль он сносил без единого стона, как полагается воину. Солдаты, вынесшие его из пожарища, продолжали навещать офицера, приносили скромные пайки для подкрепления сил. Приводили пленного русского доктора. Раненый стал поправляться. Солдатики засиживались. Один из них, Ермил Севастьянов, оказался земляком орловчан, крепостным у помещиков Юрасовских, известных в округе своим театром в Смольянине. Был он ранен под Бородином, попал в плен, но ему повезло. В госпитале Ермил всех больных и врачей развлекал подражаниями собачьему лаю, медвежьему рыку, мычанью коровы, кудахтанью кур, петушиному крику, плачу младенца, чему обучился в театре у Юрасовских. Умел он сразу на двух дудках играть, крутить тарелкой на палке, уставив ее на носу, и много других выкидывать фокусов.
Ермил и здесь, в беседке, всех забавлял смешными рассказами. Он сильно стосковался по дому и страстно ждал возвращения, хотя ему не так уж сладко жилось на барщине у Юрасовских. «Вот кончится эта война, вернемся домой, получим все вольную...» — так мечтал он...
Алексей Петрович скептически улыбался. Этот умудренный опытом человек помогал собеседникам разобраться в событиях. Доказывал мизерную, жалкую роль императора Александра и мужество русских людей, приводил бесчисленные примеры. Обратил внимание на то, как в прокламациях, распространяемых Тимофеем, теперь с особым — новым, до сих пор небывалым — уважением говорится о русских крестьянах: «...наши честные поселяне», «...почтенные граждане», «...крестьяне, горящие любовью к отчизне», — и при этом подчеркивался единодушный подъем патриотического духа у всего населения, без различия чинов или званий.
— Бедные солдаты! — говорил он печально. — Мечтают о всеобщем раскрепощении. Но кончится война, придут мужики из армии домой, опять попадут в подъяремное состояние, еще крепче, чем прежде. А ведь мужик-то составляет в государстве нашу главную ценность, он — и воин, и землепашец. А что мы без хлебушка будем собой представлять? Вот ты, Алексей, сейчас понял небось истинную ценность хле-буш-ка?
Лёлик с пристальным вниманием слушал раненого офицера: у него на многое раскрывались глаза. Тимофей слушал и усмехался.
Наконец Алексей Петрович начал вставать и даже немного прохаживаться.
— В армии я разговаривал со многими ратниками, — рассказывал он. — Они уже чуют: их перестали сейчас трактовать как рабов. А я... я-то знаю: лишь только мы победим, — а мы победим, это ясно даже младенцам, — все обещания императора Александра развеются в прах, а крепостным будет объявлено, что они мзду получат — от бога.
Однажды Лёлик с Сергеем вернулись домой и застали в саду полный разгром. Какие-то мародеры вломились в беседку, требовали у Хариты вина и еды, Алексея Петровича выволокли из постели, отобрали суконное одеяло, зипун; его самого увели. Под конец разожгли посредине беседки огромный костер — осталась только зола.
Компания приютилась на несколько дней на окраине, в мукомольне ветряной мельницы. Там в закромах удавалось наскрести немного муки. Потом они перебрались в курятник огромного Невежинского парка у крутого берега Яузы.
Очень плохо стало с едой. Частенько они голодали. Лёлик все это терпел и не жаловался.
А Тимофей все более втягивался в деятельность партизан. И втягивал мальчиков. Они давно уже разносили по разным кварталам французские, немецкие, итальянские, русские прокламации и ловко подбрасывали их в окна казарм. Их «работа» была отмечена «там», то есть в стане партизан русского войска. С ними даже познакомился сам Фигнер, капитан третьей роты Одиннадцатой артиллерийской бригады, прославившийся своими дерзкими партизанскими подвигами. Он-то и рассказал о Жуковском. По секретному распоряжению фельдмаршала Фигнер часто бывал налетом в Москве. Зная в совершенстве помимо французского также немецкий, итальянский и польский, переодеваясь то булочником, то парикмахером, то дровосеком, чаще иностранным солдатом, разузнавал и сообщал светлейшему в штаб о военных секретах французского войска.
Как-то ночью в курятнике навестил Тимофея сгорбленный, длиннобородый старик, с лохматыми бровями, оборванный, весь прокопченный какой-то. Это был Фигнер, переодетый и перекрашенный. Его суковатая палка превращалась в замаскированное духовое ружье. Он сообщил славные вести. Армия наша после краткого марша остановилась, чтобы укрепиться в Тарутине во временном лагере. Там комплектуется новое войско, подтягиваются рекруты и ополченцы. Все солдаты и командиры рвутся с нетерпением в бой. Велел Лёлику домой письмо написать, обещая через штаб армии его весточку переправить. От Тарутина до Черни́ верст полтораста, не больше.
Ночевать в курятнике Фигнер не захотел: ему нужно было в Москве разведать дислокацию войск, узнать о намерениях французского штаба. Пусть мальчики приходят чуть свет сегодня же на Красную площадь.