И верно, только лишь рассвело, юнцы увидели своими глазами, как Фигнер в мундире русского артиллерийского капитана, поджарый, прямой, пронесся карьером по площади и по улицам во главе сотни таких же головорезов казаков. Стреляли во французские военные части, даже в караульных у Спасских и Никольских ворот. Отчаянная дерзновенность набега была столь стремительна и внезапна, что французы все растерялись и не успевали ответить обстрелом. А Фигнер с казаками полною метью мчался уже по Никольской и свистящими в воздухе шашками рубил врагов направо, налево, всех, кто попадался навстречу. Отряд партизан ускакал невредимым.
В Черни́ и Муратове уже знали, что Жуковский обосновался в лагере под Тарутином, недалеко от Калуги, и несколько успокоились, хотя письма его были печальными.
От Калуги до Болхова через Лихвин было действительно всего сто тридцать шесть с половиною верст да еще до Черни́ верст двенадцать — прямым, хорошо укатанным трактом на добрых конях за сутки можно доехать. Но в отпуск Жуковский не позволял себя даже звать, хотя бы на день или на другой... А какое было бы душе обновление...
Как раз в те дни на Плещеевых свалились заботы по рекрутскому набору в Орловщине, — видимо, очередь подошла. Прислан был также циркуляр от гражданского губернатора с раскладкой на доставку помещиками носильных вещей, необходимых для армии — полушубков, сапог и лаптей. Свозить их надобно в уездный город, и оттуда груз переправлялся на обывательских подводах в Калугу, в главную квартиру русской армии. Чуть погодя пришло еще одно предписание главнокомандующего князя Кутузова: с Орловской губернии затребовать пятьсот лошадей.
Делами конного завода Плещеев теперь не занимался: все препоручил коневодам. С тех пор, как погиб его Ветер, он перестал ездить верхом. А стоило ему увидеть какого-либо лихого наездника, глаза его становились грустными-грустными и он старался поскорее уйти. Детишки блаженствовали в Тагине, у Чернышевых, и в доме была тишина.
Хозяйские дела лежали целиком на плечах Анны Ивановны. У нее был зоркий глаз, она ни о чем не забывала. Ее чуткость и доброта ко всем окружающим не знали границ. Дворовые и крестьяне ее боготворили. Старухи называли «наш ангел-хранитель». И Плещеев чувствовал себя бесконечно обязанным ей.
В творчестве, в музыке, в постоянном общении с поэзией друга Жуковского Плещеев находил теперь не только забвение, но и высочайшую радость. Ради искусства стоило и жить, и мечтать, и трудиться. Музыка помогала переносить тревожные мысли о судьбах отечества.
В дни, переполненные мелкими заботами, возней и хозяйственной суетой, было получено посланное Фигнером через штаб письмо... Лёлика! И вот только тогда узнали Плещеевы, что старший сын вовсе не в Тагине. Визар, привезя их сыновей к Чернышевым, не счел своим долгом оговорить, что старший вернулся, а в Тагине не обратили внимания на то, что их три, а не четыре, подумали, что именно так решили родители.
Лёлик писал, будто бы он с Тимофеем укрылся в тихом подмосковном пристанище Ольгово, в имении гостеприимного графа Степана Степановича Апраксина. Плещеев, конечно, ни на минуту этому не поверил: Тимошка, чумовой вольноброд, должен был бы сообразить, что врать — коли врать — надо умнее. Ни в какое поместье, принадлежащее Апраксину, ни Плещеев, ни он сам, Тимошка, его смерд, холоп и холуй, ни в жизнь никогда не поехал бы: может ли Тимофей позабыть, как в другой апраксинской вотчине, в Брасове, были на его глазах изничтожены пушками тысячи беззащитных крестьян, в том числе...