На горизонте, как фейерверк, полыхали огненные языки вперемешку с лохмотьями траурного, черного флёра. Гневным протестом вздымались в небо могучие столбы дыма и копоти. В Москве разгорался пожар.
«Это был огненный океан! — так впоследствии рассказывал о пожаре Москвы на острове Святая Елена доктору Барри Эдварду О’Меара умирающий Наполеон. — Казалось, само небо и тучи пылали. Жестокий порывистый ветер раздувал огонь, подобно волнам в разъяренном море. Глыбы багрового крутящегося пламени, дыма, словно гигантские морские валы, внезапно взлетали к зажженному, горящему небу и вдруг падали вниз, в пылающий океан. О! это было величественнейшее и самое устрашающее зрелище, когда-либо виданное человечеством!..»
Это «устрашающее зрелище» и заставило Наполеона бежать из Кремля: его дворец загорелся. Выбравшись из него тем же потаенным, замурованным коридором под отводною стрельницей в Тайницкой башне с ее тайником-колодцем, он задумал проникнуть через Пресню, Ваганьково кладбище и пустырь у речки Ходынки — в загородный Петровский дворец.
В огненном лабиринте близ Поварской в этот час пробирались Тимофей, Лёлик и с ними Сергей, послушник из Академии Чудова монастыря, оставшийся вместе с новыми товарищами и теперь распростившийся с рясой; они бродили в поисках пищи по кривым переулкам горевшего Арбата.
Какой-то бежавший в панике мещанин прокричал, чтобы они свернули по Большой Молчановке влево от церкви Николы, что на курьих ножках, никак не подаваясь в сторону Трубниковского: на углу Борисоглебского и Собачьей площадки заложен склад пороха, который вот-вот взорвется. Они ринулись прочь от Молчановки по направлению площади, еле пробиваясь сквозь дым, хлопья горящего пепла и копоть.
Сюда, к развилке двух улиц — Молчановки и Поварской, в это мгновение примчались несколько всадников на бесновавшихся лошадях. Один из них, на статном белоснежном коне, и был Наполеон. Лёлик его сразу узнал по описаниям, по картинкам — на нем был его обычный серый сюртук, треуголка, белые лосины. «Эх, нет пистолета!» — подумал мальчик с досадой.
На самом углу император на мгновение задержался, соображая, куда же направиться дальше, по Молчановке или по Поварской, — и там и здесь бушевало ревущее пламя. «Какая у него толстая шея! и большая голова на маленьком туловище!» Маршалы и генералы вперебивку убеждали суверена, предлагая различные пути, кто — на Поварскую, кто — на Молчановку. Продолжая колебаться, Наполеон, осматриваясь, направился влево — к Молчановке. «Вот как удачно! — успел шепнуть Лёлик Сергею. — Там... склад пороховой! Крышка войне».
В это мгновение Тимофей бросился наперерез Бонапарту и крикнул ему по-французски:
— Нет, не туда, ваше величество!.. Там, на Молчановке, порох! Вам надо направо! на Поварскую!
Лёлик чуть было не вскрикнул...
«Что он наделал?.. Там был бы конец императору!»
Бонапарт остановил ярившуюся лошадь и, повернувшись в седле, бросил острый взгляд на Тимофея.
— Вы говорите, направо?.. На Поварскую?.. Тысяча дьяволов! Вы русский — я вижу. Если русский направляет французского императора вправо, значит, надо налево.
— Я сам, сам вас к Поварской поведу! Я же не полезу в огонь!
— Не надо. Знаю вашего Ивана Сусанина! — И Наполеон решительно повернул на Молчановку, влево, навстречу пороху на Собачьей площадке.
— Ну, Лёлька, что теперь скажешь? — не мог удержаться от торжества Тимофей. — Понял, каков был мой расчет?
Однако лошадь Наполеона, почуяв опасность, начала панически сопротивляться посылу. Бонапарт шпорил ее, дергал за повод и, разъярясь, бил изо всех сил хлыстом по бокам, по шее, по крупу. Конь бесился, вскидывал задом, пытался даже подняться в свечу. Какой-то гренадер, схватившись за повод, хотел провести коня между горящих домов, однако лошадь рванулась и укусила его.
— Э-э, был бы тут Ветер, он бы послушался! — воскликнул Алеша.
Император бросил поводья и соскочил. С удивительной легкостью при своей полной комплекции он спрыгнул на землю!.. О да, можно поверить рассказам о силе его и выносливости — он пешком совершает походы, неделями не снимая сапог.
Пеший Наполеон без колебания бросился в узкий, извилистый проход между двух огненных стен, вернее, под арку огня, смыкавшуюся горящим сводом вверху. Сквозь дым можно было его рассмотреть; но на мгновение он все-таки задержался, — видимо, пламя обжигало лицо. Подняв воротник и уткнув в него подбородок, нахлобучив треуголку на брови, а рукавами прикрыв лоб и нос, он упрямо двинулся дальше. Два старика гренадера бросились следом и подхватили его за локти с обеих сторон. Кое-кто из свиты, набравшись решимости, устремился за ним. Однако большинство повернули коней и помчались обратно, свернув налево, мимо церкви Симеона Столпника и по Мерзляковскому переулку, — к Никитским воротам.