Судьба Плещеевых полностью

...Ежели заговорят о книге, которой ты не читал и про которую не слыхал, то улыбнись, скажи, что ты ее знаешь, и тотчас перемени разговор.

— А тут, батюшка, в журнале, в примечании сказано: «Редакторы просят Сочинителя сей статьи присылать и впредь для помещения в Сыне Отечества подобные пьесы».

Чины, ленты, почести, все скрывай осторожно, но так, чтобы всяк их мог приметить. — Это знак скромности и сильное над знатоками делает впечатление. ...Со встретившимися коротко знакомыми поступай, как бы их вовсе не знал.

...Ежели с кем начнешь речь, никогда не кончи. — На вопросы не отвечай или дай полответа, смотря то обстоятельствам. — Это означает большое глубокомыслие. О, ты будешь тогда интересен.

— А мне, батюшка, все-таки очень хотелось бы знать, кто же автор этой статьи?

...С порядочными женщинами отнюдь не вступай в разговоры — что с ними связываться? Вообще дай разуметь, что женщин презираешь. Молодых девушек толкай. Скажи хотя одной хорошенькую грубость. Ты будешь прелестен.

...Ежели захочешь быть отменно любезен, заговори про себя, расскажи, где обедал, у Жискара, Эме и проч., что скушал, выпил, сколько заплатил и сколько кушал в долг. Скажи цену вдвое. Это очень интересно.

...Вот, любезный сын, несколько общих правил. Надеюсь, что, последуя им во всей точности, ты будешь в молодости всеми любим, в зрелых летах способен на всякую службу отечеству, и приготовишь себе почтенную и достойную старость.

— А вы, батюшка, по манере письма не догадываетесь, кто эту статью сочинил?.. Нет?.. А вот я догадался. Вы ее написали. Мысли-то ваши мне все знакомы. Вы ее написали и скрылись за буквою «N». Эта буковка вроде как родной, фамильною стала в нашем семействе. Помните, на именинах на вензелях: будто «Наполеон», а на самом деле «Нина».

— Ну, ты, вижу я, молодец!.. Верно. Когда мы с матушкой твоей размышляли, как же лучше вас воспитать, я сочинил Наставление. В то время матушка уже больною лежала, и я решил ее поразвлечь. Потом послал эту «штучку смешную» Жуковскому в Петербург и наказал прочесть ее вкупе с Тургеневыми в их «пирамидальном блистании». А они ее в журнал «Сын Отечества» переправили, мне не сказав.

— Какой же вы, батюшка, мастер мистификации! Все-то надо принимать у вас наизворот.

Тимофей, направленный в Петербург передовым, снял помещение на той самой Галерной, в доме купца Риттера за № 207, где они жили с хозяином холостыми, где Тимошка болел...

Жуковский, квартировавший в то время на Невском, у Блудова, в последние дни перед приездом долгожданного друга, в нетерпеливой горячке поскорее увидеть его, почти перебрался сюда, в неустроенное жилище, где хозяйничал Тимофей.

— Вообрази досадное мое положение! — непрестанно твердил незваный гость камердинеру, мешая ему. — Ведь до сих пор не решилось, когда я поеду. Постой, я тебе помогу, а то ты зеркало обязательно косо повесишь. А теперь как бы там ни было, но я решил ехать из Петербурга не прежде, чем дождавшись моего ворона, милого «Черного врана». Помоги мне кронштейн приколотить, хочу на нем пристроить портрет Анны Ивановны — я его сам рисовал. Похоже?.. Знаю: похоже. Ну до чего же она хороша! Особенно среди этих вот георгинов.

Наконец Плещеевы прибыли. И два друга вдруг растерялись. Не знали, как и что говорить. Потом Плещеев увидел портрет. Анюта как живая смотрела на него сквозь густые охапки цветов... До чего же красива она!

— Друг мой бесценный!.. Ты просто алтарь Анюте воздвиг!

Лёлик подошел и встал вплотную к портрету. Долго, очень долго глядел на него. Потом ушел, ни слова не проронив.

— Лучшим чувством моим, — сказал с глубокою болью Плещеев, — самым чистым, самым высоким, была привязанность к ней. Этого чувства ослабить не может ничто — ни кончина ее, ни вся моя дальнейшая жизнь.

Жуковский подошел к портрету Анны Ивановны и минуту спустя заговорил тихо и ласково: