И дождь действительно разразился, шумный, неистовый. Ехать дальше в такую погоду офицерам не было смысла. Весь день провели в разговорах о Петербурге. Это крайне интересовало Плещеева, задумавшего переезд в столицу. Захар и Никита разуверяли его, разочаровывали: петербургское общество в большинстве легкомысленно, интересуется, увы, лишь развлечениями. Пушкин прав, говоря, что не видит в среде, в которой вращается, ни верного ума, ни благородства души, ни истинного просвещения. Это все «гостиные прения — так Вяземский определил, — и не больше, — пустое движение языков». Но теперь, слава богу, появляются новые люди, вольномыслящие личности, главным образом прошедшие горнило войны. Не мало таких. И взгляды общественные стали заметно меняться. Вот, например, в начале нашего века, русские люди принимали выскочку Бонапарта иные — как чудище смуты, другие — как знамя великой свободы. Однако его ореол республиканца постепенно тускнел. Поняли, что консул, а потом император французский воюет вовсе не ради французской национальной свободы, а стремится лишь к власти, более того — к тирании. И когда Наполеон вторгся в Россию, это мнение укрепилось. Война всех русских встряхнула.
Прежде всего, как уверяли Захар и Никита, наше главное зло — крепостничество. У всех побывавших за рубежом всколыхнула понятая вдруг наигорчайшая несправедливость, учиненная правительством России народу.
— Никита, что это ты говоришь? — перебила, заерзав в вольтеровском кресле, хозяйка дома. — Какая такая не-спра-вед-ли-вость пра-ви-тель-ства?.. Да приватно, учиненная народу... на-ро-ду... про-сто-на-родью... Это что же, Аришке да Машке?.. смердам, хамам и холуям?
— Это особый вопрос, почтенная Катерина Афанасьевна. Сейчас не будем о том говорить. К нему обратимся в иной час, в иной день. Но ныне я хочу лишь сказать, что граждане с возвышенной и «пламенно-свободной душой» уже появились в России, их немало теперь, и вам еще придется с ними встречаться не раз.
Двух дочерей и сиротку, воспитанницу Анны Ивановны, Плещеев препроводил временно Мойерам, а они увезли их с собою в Дерпт, чтобы вернуть отцу, когда ему удастся в Петербурге подготовить для них места в институтах и пансионах. Трех сыновей оставил пока на попечении доктора Фора в Черни́. Отправился вместе с Алешей, на два дня заехал в Остафьево — подмосковное поместье князя Вяземского, где временно гостил Карамзин, а Тимофея отправил передовым в Петербург, чтобы нанять там и подготовить подходящую для всего семейства квартиру.
Усадьба Вяземского была богатейшая. Обширный парк, аллеи раскидистых лип, двухэтажный дом с портиком из шести колонн с коринфскими капителями. Две открытые колоннады соединяли дом с флигелями.
Князь Вяземский принял Плещеева с сыном в своем кабинете. После первых приветствий и сочувствий по поводу утраты Анны Ивановны сразу заговорил на тему сугубо политическую. Видимо, она его бередила и больно затрагивала.
— Царствование «Александра Благословенного» как началось, так, видно, и закончится военным парадом. — Вяземский говорил с привычною колкостью, и очки его сердито поблескивали. — Император любит парады, эффекты. Хочет, чтобы в глазах иностранцев наша страна походила бы на государство свободное. О, как для него важны глаза иностранцев! Однако приятная видимость русского правительства, либерального, свободомечтательного, всего лишь — внешняя форма. Он с радостью согласился бы дать свободу целому миру, но при условии, чтобы все беспрекословно подчинялось ему. Черт бы побрал его угодливость перед мнением европейцев!