Я совершенно не ощущал себя участником процесса – кинематографического, театрального. Оценивал происходящее на сцене или экране с пылкостью зрителя, в то время как любой из моих сокурсников смотрел кино или спектакль прагматично, глазами профессионала. И картина «Девять дней одного года» была для них, скорее, поводом взять оттуда что-то в свою актёрскую копилку. Только где-то к последнему курсу я стал осознавать, что у меня совершенно нет внутрицеховой ревности, что я смотрю на Смоктуновского, Табакова, Ефремова, Баталова и совершенно не усматриваю в них будущих конкурентов по актёрской профессии. Я смотрю и млею: «Ах как здорово, ах ты какой!» А другие смотрят и оценивают, что бы позаимствовать, как бы чужой опыт переработать и применить. И ничего в таком подходе нет предосудительного, артист так и должен действовать.
По многим приметам мне было понятно, что я не актёр. К тому времени у нас на курсе возникли свои суперзвёзды – тот же Андрей Мягков, который сделал выдающуюся студенческую работу в спектакле «Дядюшкин сон», где, кроме него, ещё блистали Вера, Ира Мирошниченко, Ася Вознесенская. Андрей прекрасно сыграл старика-дядюшку, Вера – Зинаиду, Ира – её мать. После этой громкой победы Мягкова начали разрывать на части, и уже на четвёртом курсе он сыграл в фильме у Элема Климова в «Похождениях зубного врача». Многих с нашего курса приметили, стали звать на пробы, приглашать в театры, а мной никто не интересовался.
Ощущение недовольства собой накапливалось: я не обнаруживал в себе дара характерного актёра, я не чувствовал ни солидарности, ни соперничества с актёрской корпорацией, и это казалось мне верным признаком, что никой я не актёр.
Возможно, мысли о кинорежиссуре возобновились у меня от безысходности. Вера, стараясь поддержать, сделала мне символичный и дорогой в прямом смысле этого слова подарок – подписку на шеститомник Эйзенштейна. Правда, изучая труды Сергея Михайловича, я убедился, что это чтение может убить интерес к режиссуре даже у самых увлечённых энтузиастов. Эйзенштейновский многотомник способен раздавить тебя интеллектом и разносторонностью интересов автора. Порой кажется, что именно такую задачу и решал выдающийся кинорежиссёр, неустанно демонстрируя эрудицию, хотя, что говорить, безусловно, он был интеллектуалом. Авторитет его или, даже лучше сказать, культ складывался у нас из многих моментов: грандиозный мировой успех «Броненосца “Потёмкина”», поездка в Голливуд, где он больше трёх лет перенимал американский опыт, да и просто множество деталей биографии, например, что с Чаплином он на короткой ноге…
Михаил Ромм, который был всего на три года младше Эйзенштейна, относился к нему как к учителю с большой буквы, именно определение «Учитель» он использовал в предисловии к собранию сочинений. Но я не завидую студентам, которые учились у Сергея Михайловича, потому что, судя по воспоминаниям очевидцев, он просто подавлял своим величием. Из-под этого пресса кое-как сумели выкарабкаться такие крупные личности, как Ромм, Пырьев, а братья Васильевы осмеливались даже с Эйзенштейном спорить, говорить, мол, вы бы не сидели в своем китайском халате дома и не писали бы инструкции, как надо снимать, а снимали бы сами, потому что мы-то снимаем, мы сделали «Чапаева», а вы за это время что сделали?
И действительно, что? «Бежин луг», который закрыл Сталин? Но ведь для этого были вполне резонные основания. Фильм наверняка стал бы пятном на биографии Эйзенштейна – там художественно, вдохновенно громят храмы, создавая образ «победы нового над старым»… Тирану Сталину показалось это неуместным. Сейчас история с запретом преподносится как акт тоталитарной цензуры.
Многие фильмы Эйзенштейна сделаны к датам, съездам, революционным юбилеям, в них, безусловно, интересные поиски формы, но это кино – не для зрителей. Для зрителей другие люди уже стали делать другое кино, появились звуковые фильмы, вышел «Чапаев», и на фоне его триумфа стало понятно, что Эйзенштейн серьёзно отстал, и нагнать время он пытался фильмами «Александр Невский» и «Иван Грозный».
Мемуары мэтра в первом томе собрания сочинений иногда удивляют саморазоблачительным хвастовством. Он говорит, например, что много чего повидал в жизни, и начинает перечислять: побывал на съёмках у Чаплина, пересёкся с каким-то политическим деятелем, жал руку какой-то знаменитости… И сам не замечает, как же это неглубоко. Перечисленные Эйзенштейном важные события жизни невольно рождают мысль: не так уж ты много повидал, не так-то ты и много знаешь…
Конечно, рассуждать подобным образом в 1964 году я не мог. Правда, издание шеститомника завершилось в 1971-м, а к тому времени мои представления о кинематографе, взгляды на жизнь и режиссуру в значительной степени сформировались.
Третий – четвёртый курс – это ещё время, когда авторитеты на своих пьедесталах, да и не до них совсем. Потому что кроме учёбы, культурной программы с театрами и кино есть семейная жизнь, которая, покуда нет детей, ещё не превратилась в рутину, не обросла обязательствами, а остаётся, по сути, любовничеством.
