Теперь у меня была возможность общаться вживую с этим человеком-легендой. Выслушав мой не слишком стройный рассказ, Михаил Ильич попросил написать работу, которую должны предоставлять поступающие на режиссуру во ВГИК (на этот факультет, в отличие от актёрского, существовал предварительный творческий конкурс). Задание звучало приблизительно так: опишите интересный случай из жизни, свидетелем или участником которого вы были.
И ещё Ромм сказал: «Знаете, а вы мне понравились…»
Эта фраза несколько обнадёжила, и я вышел от Михаила Ильича с тускло забрезжившей надеждой, хотя в целом итог моего четырёхлетнего пребывания в Москве оказался плачевен.
Если суммировать факты, я снова очутился у разбитого корыта. Диплом Школы-студии МХАТ можно было класть в пыльный ящик архива. Мне уже 26, а я так и не определился с профессией. Мне становилось муторно и стыдно, когда я думал об этом. И единственное, что удерживало меня, чтобы не полезть в петлю, – Вера. Она вела себя как образцовая жена, как преданный близкий человек. Она не готова была ехать со мной в провинцию – мы оба понимали, что ей нужно остаться в Москве. Нужно для нас обоих, и Вера осталась как якорь, который я там бросил, чтобы вернуться.
Вера сразу уехала с театром Пушкина на гастроли в Новосибирск, я – в Астрахань, чтобы оттуда отправиться на работу в Ставрополь. Там, на новом месте, у меня начались обычные бытовые хлопоты: поначалу жил прямо в театре, в небольшой комнатке, потом получил койку в общежитии пединститута, стал обустраиваться. Театр имени Лермонтова только что переехал в новое здание, построенное при деятельном участии Рафаила Павловича Рахлина, бывшего директора, которого назначили главным режиссёром (он отучился на заочных курсах у Товстоногова).
Театр был интересный, с хорошим актёрским составом: Борис Данильченко, Виктор Фоменко, Зинаида Котельникова, Алла Бокова. Очень сильный актёр Михаил Прокопьевич Кузнецов, народный артист СССР, по амплуа – комик, и очень хороший комик, правда, внешнее сходство с Лениным повлияло на его актёрскую судьбу. Кузнецов сыграл Владимира Ильича в фильме Кулиджанова «Синяя тетрадь», и комические роли ему давать перестали.
Вообще поразительно: стоит хотя бы один сезон проработать в каком-то периферийном театре, и на всю оставшуюся жизнь ты становишься частью какого-то огромного цыганского табора, многочисленного актёрского братства, где каждый с кем-нибудь да пересекался. Заведёшь случайный разговор с артистом из любой театральной точки страны, и обязательно найдутся общие знакомые, пересечения судеб. Причём коллегам известны не просто имена. За именами – репутации, шлейф из баек, историй, театральных мифов.
В ставропольском театре я попытался приблизиться к режиссёрской профессии, пробиться в ассистенты режиссёра, что вызвало в местной актёрской корпорации настороженность. Кроме меня в Ставрополь приехали по распределению выпускники ГИТИСа и целая группа из Саратова, в том числе Алексей Быстряков, о котором очень лестно отзывается в своих воспоминаниях Олег Табаков, и я, признаться, не совсем понимаю его высоких оценок.
Быстряков работал в Саратовском ТЮЗе актёром, преподавал в местном театральном училище, там у него случился роман со студенткой, и он (уже сложившийся сорокалетний профессионал) переехал в Ставрополь вместе с возлюбленной и группой своих учеников. Помню, Быстрякова назначили на главную роль в спектакле «104 страницы про любовь», и я, наблюдая за репетициями, поражался, с какой провинциальной, в плохом смысле слова, манеркой он играет. К тому времени я уже видел выдающуюся постановку Эфроса в «Ленкоме» с Олей Яковлевой и Владимиром Корецким и, не выдержав, самонадеянно подошёл к главному режиссёру и попросился сыграть эту роль.
У меня в те годы не имелось каких-либо ясных представлений о дипломатических ухищрениях. Руководствовался я даже не актёрскими амбициями, каковых к тому времени не осталось, просто возникло ощущение, что спектакль можно сделать лучше. В итоге эту роль я всё-таки сыграл два или три раза, но больше мне не позволили.
Ещё я добился права на постановку, и мне доверили пьесу Льва Устинова и Олега Табакова «Белоснежка и семь гномов», которая изначально была написана для «Современника» (и Табаковым поставлена), а после пошла в других театрах страны. Оказавшись в положении режиссёра, я уже в полной мере ощутил враждебность молодой саратовской команды, да и не только её. Коллеги, видимо, посчитали, что я слишком энергично делаю карьеру.
