Артисты меня невзлюбили, и в итоге, можно сказать, я пал жертвой интриг, к которым совершенно не был готов, и вёл себя, честно говоря, наивно до глупости. Оказывается, у меня за спиной шла бурная деятельность: начальству сообщалось, что я ничего не соображаю, совершенно не владею профессией. В театре меня поддерживал только один человек – приехавшая из Ленинграда художница, для которой детский спектакль про Белоснежку тоже стал первой самостоятельная работой. В итоге меня всё-таки заменили на опытного режиссёра, хотя, кажется, я остался на афише в качестве сопостановщика.
Впрочем, интриги и неудачи на поприще театральной режиссуры меня не беспокоили. Мысли были заняты другим. Я готовил работу для Ромма, мечтал об учёбе во ВГИКе, а тут ещё приехала после гастролей Вера, произведя невиданный фурор: все смотрели на неё и не верили, что это моя жена. Правда, через три дня Вера уехала, я остался один и принялся писать ей по письму в день, а ещё бегал на переговорный пункт, чтобы позвонить в столицу. Заказывал пять минут: разговоры по межгороду не такое дешёвое удовольствие; меня уже стали узнавать телефонистки, и однажды, в очередной визит, стою в кабинке, воркую с Верой, заказанные пять минут уже явно прошли, а разговор почему-то не прерывается – так мы полчаса и проговорили. Я выхожу, спрашиваю, сколько нужно доплатить, а девушки-операторы мне рукой машут, да ладно, мол. С тех пор мы с Верой болтали всласть, развлекая своими разговорами телефонисток, которые, судя по всему, с интересом нас слушали, а как уж они списывали перерасход, я не знаю.
Хотя бы раз в месяц я старался на три-четыре дня слетать в Москву несмотря на то, что зарплата у меня была 85 рублей – на такие деньги особо не попутешествуешь. Но я ухитрялся подрабатывать, и ещё у меня сохранился студенческий билет, что позволяло летать со скидкой.
Вера жила в общежитии театра с шикарными условиями – трёхкомнатная квартира на проспекте Мира с большой общей кухней. У Веры в комнате была всего одна соседка, тоже актриса, которая любезно оставляла нас одних, уходила пожить к московским родственникам, и мы наслаждались друг другом, иногда умудряясь даже выкроить время и выбраться в какой-нибудь театр.
Жили мы очень скромно, у Веры зарплата была ещё меньше моей. Помню, однажды мне нужно возвращаться в Ставрополь утренним рейсом, а мы проспали. И вот, наспех собравшись, выскакиваем на проспект Мира, ловим такси в Домодедово – невиданный расход для нас. К счастью, денег доехать до аэропорта хватило, успеваем на регистрацию, стоим в очереди взмыленные, пытаемся отдышаться и тут до меня доходит: «Вера, а как же ты обратно вернёшься? Тебе же надо на автобус и метро!» Ни у неё, ни у меня денег не осталось буквально ни копейки – всё таксисту отдали. Смотрим друг на друга растерянно, и тут я вспоминаю, что у меня в кармане пальто дырка. Прощупываю одежду – вроде что-то есть. Мы садимся, и Вера начинает и ногтями, и зубами подрывать подкладку и вот наконец добирается до спасительной мелочи. Ура! Нашли 20 копеек!
Всё происходящее в Ставрополе воспринималось мной с отстранённостью, казалось глубоко вторичным, хотя я даже сыграл главную роль в одном из спектаклей, получив комплименты от местных маститых актёров и похвалы от режиссёра. Но пьеса быстро сошла, в чём были и плюсы – у меня появилось больше времени для подготовки во ВГИК.
В своей творческой работе я решил описать похороны мамы. Без слезливости. Подмечая детали, вспоминая свою реакцию на мамину смерть. Я написал, что если бы снимал эту сцену, то подсказал бы актёру реакцию – обидеться. Для меня мамина смерть стала неожиданностью, хотя я и знал, что мама болеет. Но ведь никто из родственников не сказал мне, что у неё рак…
Помню, как мне сообщили, как я заперся в пустой аудитории, как туда стучали, но я не открывал. Потом шёл покупать билет в Астрахань и до последнего надеялся, что всё это не всерьёз. В подъезде у двери квартиры должна была стоять крышка гроба, прислонённая к стене, – обычный похоронный реквизит того времени. Но крышки не было, и снова мелькнула мысль: а может, сейчас войду и выяснится, что случилось недоразумение, какая-то нелепая ошибка. Я позвонил, вошёл, а там сразу – слёзы, и вижу, мама лежит на столе, тапки торчат из-под одеяла. А когда мама уже лежала в гробу, пришла соседка проститься, и я запомнил, как она сказала: «Убралась, Тося?»
Я знал, что Ромм всё-таки взял студентов и ведёт занятия первого курса режиссёрского отделения, надеялся, что после нашего знакомства он посодействует мне в поступлении.
И вот, наконец, в один из приездов в Москву я оставил Вере законченную конкурсную работу, чтобы она передала её Ромму, не без тайной мысли, что, столкнувшись с Вериной красотой, Михаил Ильич проникнется ко мне уважением.
