То, что я оказался никому не нужен, особо не удивляло, а вот ситуация с Верой выглядела, мягко говоря, странно. Всё шло к тому, чтобы не только мне, но и ей уезжать в какой-нибудь провинциальный театр. А ведь это с высокой степенью вероятности – крест на столичной карьере, ведь «оттуда» уже не возвращаются или возвращаются в очень редких случаях. Причём, если бы Вера знала, что во МХАТ её не берут, она, несомненно, оказалась бы в каком-то другом московском театре. Нужно было просто заранее предпринять для этого какие-то усилия, как минимум – съездить на показ, что и делают обычно студенты театральных вузов. Но в последний момент такие вопросы не решаются, ведь в каждом театре свои планы, свой главный режиссёр, своё штатное расписание.
И опять вмешались чудеса – они сопровождали всю нашу жизнь. На этот раз чудо явилось в образе Яловича. Узнав, что у нас проблемы, Гена решил помочь и организовал Вере показ в театре Пушкина, в последнем из театров, где показы ещё не закончились. Вера там показала с партнёром Димой Чуковским сценический фехтовальный бой с текстом какой-то пьесы, и её приняли. А я уже к тому времени собирался ехать в Ставрополь, сговорившись с тамошним режиссёром, который вообще-то Веру присмотрел, а меня брал в качестве нагрузки.
Вечером мы идём с Верой по улице Горького, а навстречу очень знаменитая артистка Валя Малявина, наша бывшая однокурсница. Привет-привет, слово за слово. Она идёт в какой-то компании, она звезда, у неё уже две-три картины, всё в полном порядке, заканчивает Щукинское училище. «Ну что, а как ты?» – интересуется у меня Валя. Я мнусь: «Да ничего, вот думаю, может, в режиссуру». «Правильно, давай, действительно, попробуй. Я слышала, что Ромм набирает…»
Тогда я не знал, конечно, что у Вали случился роман с Тарковским, когда она снималась в «Ивановом детстве», но понимал, что в киношной среде она уже свой человек. Валя стала говорить, какой Михаил Ильич прекрасный режиссёр, педагог, и добавила: «Я тебе найду его телефон». Вроде бы впроброс это всё было сказано, и разговор у нас состоялся ни к чему не обязывающий, на ходу, но поди ж ты, через какое-то время Валя действительно передала мне телефон Михаила Ильича Ромма.
И вот я, подбирая слова, напряжённо поглядывая в бумажку с номером, кручу телефонный диск, взволнованно слушаю гудки и что-то начинаю лепетать невнятное: про Школу-студию МХАТ, про желание стать режиссёром, а в ответ слышу, как небожитель Ромм спокойно и вполне доброжелательно отвечает: «Хорошо, приходите, поговорим». – «Когда?» – «Ну давайте в пятницу, в семь вечера».
Боже мой! Ромм согласился меня принять!
Три дня я находился в перевозбуждённом и одновременно полубредовом состоянии. Всё обдумывал, что говорить, прикидывал, как бы произвести благоприятное впечатление. И вот в пятницу незадолго до выхода я дико режу себе руку острым ножом. Пытаемся с Верой остановить кровь, бинтуем, ничего не помогает. И что теперь, идти к знаменитому Ромму на судьбоносную встречу с забинтованной рукой? Это немыслимо! Это фарс какой-то! Хотя, надо сказать, членовредительство с кровопотерей были для меня хорошим знаком. В год, когда я приехал в столицу и наконец поступил в Школу-студию МХАТ, я едва не лишился пальцев правой руки. Направляясь с чемоданом к выходу из вагона, я неосторожно схватился за торец открытой в тамбур двери, пальцы оказались в узком пространстве около петель, и в этот момент тяжёлую железную дверь захлопнул впереди идущий пассажир. Пальцы мои едва не расплющило, я заорал от боли и выскочил на московский перрон с перекошенным лицом и обильно капающей с кисти кровью.
Правда, эту счастливую закономерность я вывел уже гораздо позже, а, собираясь к Ромму, был занят другой проблемой, как бы остановить кровотечение. Еле-еле мы с Верой залепили порез пластырем – выглядело всё вполне интеллигентно.
Еду в метро согласно инструкции Михаила Ильича – он очень подробно описал маршрут (в какой вагон садиться, на какую сторону выходить, где поворачивать), и тут состав дёрнулся, я резко схватился за поручни, сорвав пластырь, и тяжёлые густые капли крови упали на газету сидящего подо мной человека, который, к моему счастью, задремал во время чтения. Пассажиры шарахнулись от меня в стороны, я выскочил на станцию, кое-как поднялся наверх, нашёл рядом с Добрынинской аптеку и там мне помогли, забинтовали руку, хотя и через повязку кровь всё равно проступала. В таком виде я к семи часам явился к Михаилу Ильичу, позвонил в дверь, и первая его реплика была: «Боже! Что у вас с рукой?..»
И вот я сижу напротив Ромма в его кабинете и рассказываю о себе, о желании учиться режиссуре, а Михаил Ильич отвечает, что даже не знает, будет ли набирать курс в этом году.
