И вот однажды Ялович сообщил, что приведёт к нам Высоцкого, и от этого известия у Солянова затряслись коленки. Правда, к нам в общежитие Гена привёл не только Высоцкого, но и половину своего курса, так что проводить концерт в нашей комнатёнке не было никакой возможности. Тогда Ялович предложил сменить дислокацию, и вся компания отправилась в его вместительную коммуналку на улице Горького, где Фред Солянов и Высоцкий пели по очереди, не выказывая, впрочем, никакого желания бороться за первенство. Володя даже проявил в финале великодушие и похвалил Фреда, дескать, его песни лучше.
У Высоцкого к тому времени образовался более обширный репертуар. Я слушал его жадно, судорожно стараясь запомнить слова песен. Высоцкий был остроумен, обаятелен, широк, щедр, он просто не мог не вызывать всеобщего восхищения. Он пел, сам получая от этого удовольствие, он пел, то и дело поглядывая на Веру. И, когда глубокой ночью мы расходились по домам и шли по улице Горького, Высоцкий продолжил представление, но уже в другом, цирковом жанре: он ходил на руках, делал эффектное акробатическое колесо, настойчиво стараясь попасть при этом в Верино поле зрения.
Мне удалось запомнить слова нескольких песен Высоцкого, и я пытался их спеть в компании, когда представлялся случай. Удивительно, но успеха они не имели, в отличие, скажем, от песен Галича. Высоцкий по-настоящему влюбил в себя публику после фильма «Вертикаль», хотя, на мой вкус, этот романтический туристический цикл не самая интересная часть его творчества.
Ещё раз мы пересеклись с Высоцким, когда пришли в гости к его однокурсникам, артистам театра Пушкина Вале Бурову и Лене Ситко. Это был 1965 год, Высоцкий уже актёр Театра на Таганке, играет в «Добром человеке из Сезуана», снялся в десятке фильмов, пусть и не самых заметных. Когда уходили, я оказался в прихожей раньше Веры, через какие-то секунды она появилась, сообщив со смехом, что пока я отсутствовал, Володя успел признаться ей в любви. Вере было не впервой оказываться в подобной ситуации, и она в очередной раз достойно из неё вышла, а Высоцкий, следуя путём своих предшественников, полетел фанерой над Парижем.
Ещё одна встреча с Высоцким: мы пришли к нему в гримёрку после «Гамлета», хотя знакомство наше было шапочным – он, кажется, меня вообще не запомнил. И последняя встреча произошла зимой 1980 года. У нас производственный процесс, мы поглощены фильмом «Москва слезам не верит» и где-то в коридорах «Мосфильма» сталкиваемся с Высоцким. Он был мрачен, трезв, выглядел не очень. Помню, он подсел к Вере, которую гримировали к съёмке, и что-то очень долго ей говорил, как показалось со стороны – откровенничал. Когда я позже спросил у Веры, о чём шла речь, она не смогла вспомнить детали разговора – так, о жизни, о том, о сём.
На четвёртом курсе я сыграл главную роль в «Мещанах». Вышло, может, и неплохо, но событием эта работа не стала. Особенно на фоне спектакля «Дядюшкин сон», вошедшего в историю шедевром студенческого театрального искусства. Потом Володя Салюк предложил для самостоятельной постановки пьесу «О мышах и людях» по повести Стейнбека. Салюк черпал вдохновение из ленинградской театральной жизни, а там этот спектакль в постановке Товстоногова нашумел. Не знаю, в какой мере он заимствовал режиссёрские решения, но выглядело это не очень убедительно, хотя ребята играли хорошо. Меня, само собой, участвовать не позвали, и я переживал, представляя, что мог бы здорово справиться с главной ролью, которая досталась Мягкову. Я чувствовал, что могу сыграть лучше, и, пересилив себя, в очередной раз потерял лицо. Я сам попросился, чтоб меня попробовали. Мне разрешили сыграть на одной из репетиций, и, как мне показалось, вышло у меня очень хорошо. Но меня в спектакль не взяли.
Позже эту работу пришёл посмотреть Ефремов и всех занятых в спектакле, половину курса, взял к себе в «Современник», включая Мягкова, которому предлагали место во МХАТе. Это был 1965 год. И вот тут я окончательно осознал, что дела мои плохи. Более того, непредвиденные события произошли и у Веры.
Её театральная судьба как будто была решена – Радомысленский предупредил заранее: «Ты никуда не показывайся, тебя берут во МХАТ, это дело решённое». Вера, конечно, спросила про меня, и Вениамин Захарович успокоил: «У нас молодые семьи не разлучают…» Но когда дело дошло до распределения, вдруг выяснилось, что в Московский художественный театр идут Ира Мирошниченко и Лёша Борзунов, а Веру не берут.
Для того чтобы состоялась творческая судьба, считал Немирович-Данченко, должны совпасть три обстоятельства – талант, работоспособность и удача. Все три элемента одновременно. Если один из них отсутствует, по-настоящему жизнь не складывается.
