Рано утром пришли новые родственники, заговорили громкими голосами, застучали молотки – это гроб обивали материалом, всё вокруг сразу приняло какой-то деловой характер, как будто это было начало рабочего дня где-то на заводе. Потушили свет, горевший всю ночь: в эту комнату солнце заглядывало очень рано.
Сняли одеяло с тела. И я в первый раз увидел мёртвую маму. Она была абсолютно не похожа на себя, так что если бы я увидел её, не зная, кто это, я не узнал бы её. Я заставлял себя не отводить глаза и смотрел на мамино лицо, стараясь запомнить его.
Четверо мужчин с большим трудом подняли тело и перенесли его в гроб. Тело заняло не всю его длину, небольшое расстояние осталось, и женщины заохали:
– Ну вот, кому-то Тося место оставила, теперь ещё кого-нибудь хоронить будем.
– Говорила же я вам, что большой гроб заказываете.
– А летом, когда Дарью Николаевну хоронили, тоже гроб большой сделали. А Тося подошла, посмотрела, ну, говорит, это для меня место. А я говорю: что ты, с чего это? А она так слёзы вытерла, ладно, говорит. А сама всё горло в платочек кутала, видать, чувствовала, как опухоль растёт…
Гроб перенесли на стол, обложили тело какими-то пошленькими искусственными цветами, по углам комнаты расставили венки. Женщины осторожно, стараясь не поднять пыль, подмели комнату. Внесли стулья. Мужчины переоделись в чёрные костюмы, женщины повязали чёрные траурные платочки. И воцарилась, как ни странно это, какая-то даже праздничная атмосфера.
Отец, сестра и я сели по одну сторону стола, на почётные места, как я понял. Родственники расположились по другую сторону.
Часов в девять утра пришла соседка с нижнего этажа.
Вошла в комнату, перекрестилась у порога, подошла к гробу, посмотрела:
– Убралась, Тося?
Всхлипнула больше для приличия. Потом подсела к родне, громко заговорила с ними.
Часов до одиннадцати приходили в основном близкие родственники и соседи. Подходили к гробу, тихонько плакали, поправляли цветы.
На кухне готовились к поминкам, оттуда доносился звон посуды и громкие голоса. Изредка через комнату пробегали женщины, пронося на балкон, на холод, уже приготовленные кушанья. Ближе к двенадцати стали приходить уже просто знакомые, дверь на лестничную площадку уже не закрывалась. Входили в комнату, садились на стулья, смотрели на гроб, тихонько переговаривались. Их становилось всё больше, в комнате все уже не помещались, многие стояли в коридоре.
В час кто-то сказал: пора! Опять по-деловому засуетились мужчины, послышались распоряжения: выходите на лестницу! Полотенца-то приготовили? Табуретки прихватить не забудьте!
Все стали выходить из комнаты. Человек шесть мужчин на руках подняли гроб, понесли его. В голос заплакали женщины, всё громче, громче, пока кто-то не забился в истерическом крике: «Тосенька, уходишь ты из дома в последний раз, не своими ноженьками выходишь, выносят тебя. То-сень-ка-а-а!..»
По узенькой лестнице с трудом опускали гроб вниз, кто-то командовал: направо заходи! Тот край поднимите! О перила не заденьте, смотрите! Мужчины трудно дышали, и если бы закрыть глаза, то можно было бы подумать, что они спускают какой-то тяжёлый шкаф.
Улица сразу отрезвила. Крики прекратились, как-то не шли они к яркому солнечному дню, к ручейкам, бегущим по улице. День был тёплый, несмотря на то что шёл январь.
Гроб поставили на две табуретки, поддели под него длинные полотенца, два человека взяли крышку, разобрали венки, остальные построились за гробом, поставив отца, сестру и меня в первый ряд, гроб подняли, и процессия двинулась.
Музыки не было и не было ощущения торжественности и скорбности момента. Наоборот, было даже ощущение некоторой неловкости оттого, что процессия наша как-то откровенно дисгармонировала с обычной деловой жизнью города, с его проносящимися мимо нас машинами, с криками мальчишек во дворах, с этим по-весеннему тёплым днём.
Подбегали женщины, интересовались: кого хоронят? Молодая? Чем болела? Ах, этот рак проклятый, сколько он людей унёс, раньше что-то и не знали такую болезнь, это всё из-за бомб этих атомных…
Шли долго, пока сзади не стали советовать поставить гроб на машину и ехать.
Поехали.
У ворот кладбища сошли с машин, гроб снова понесли на руках. К нам подбежал один из родственников, сказал, что пора фотографироваться – у гроба. Никогда не понимал я этого дикого обычая, меня всегда пугали эти фотографии покойников в гробу, висящие на стене среди фотоснимков здравствующих родственников. К тому же я вспомнил, что маме очень не нравилось, как она получается на фотографиях, и она всегда отказывалась фотографироваться. А уж в таком виде, в каком она была сейчас, она ни за что не захотела бы оставлять о себе память.
Нет, сказал я, сниматься не будем. Обиженный родственник отошёл в сторону.
