Молча несли гроб по занесённым тропкам кладбища. Разговоры стихли, слышен был только треск снега под ногами. Потом остановились, и я увидел между могил горку свежеразрытой земли. И вдруг истерически закричала сестра, за ней другая женщина, третья. И всё вдруг замелькало, как в кадрах старого кино. Гроб поставили на табуретки, все бросились к нему. Один родственник торопливо говорил нам: прощайтесь, прощайтесь. Меня подвели к гробу. Я нагнулся, поцеловал маму в лоб, и почувствовал обжигающую холодность его.
И только тут, со всей неопровержимостью понял, что никогда больше не увижу маму, даже вот такой, незнакомой, холодной, что она так и не дождалась, когда я выучусь, стану самостоятельным, о чём она мечтала всё время.
Я никогда в жизни так не рыдал, я даже не знал, что во мне есть такое.
Гроб торопливо закрыли крышкой, застучали молотки по гвоздям. На верёвках опустили гроб в могилу. Я заглянул туда. Она была неглубока, земля шурша осыпалась на крышку гроба. Заработали лопатами, и через несколько минут на месте ямы возвышался небольшой холмик.
Его слегка утрамбовали, сверху положили венки. И сразу оборвался общий плач. Лишь кто-то всхлипывал, затихая…
…И вот я приехал в Москву, была весна, и мы собираемся, как договаривались, звонить Ромму. Я стою около Веры, она набирает номер, говорит в трубку:
– Здравствуйте, Михаил Ильич, это Вера.
– А, Верочка, здравствуйте. Ну что, Володя приехал?
– Да, приехал.
– Давайте-ка приходите ко мне прямо сейчас.
Боже! Надо скорее собираться, бежать на Большую Полянку!
И вот мы уже сидим у Ромма в кабинете, и Михаил Ильич говорит: «Мне понравилась ваша работа, вы интересный человек, биография у вас содержательная. Я беру вас к себе сразу на второй курс. Давайте оформляйтесь, и будем работать…»
Я помню, мы вышли из подъезда и просто полетели от счастья по весенним улицам нашей любимой Москвы. Чудо! Случилось чудо! Очередное чудо из тех удивительных чудес, которые сопутствовали нашей жизни, впрочем, как и сопровождали её невероятные трудности, кажущиеся порой непреодолимыми.
Счастливый я вернулся в Ставрополь, подал заявление об увольнении, получил расчёт, приехал в Москву и стал ждать начала занятий, однако с моим устройством во ВГИК возникли проблемы: я не мог дозвониться до Ромма, к телефону подходили неизвестные люди и сообщали, что Михаил Ильич болен. Пауза затягивалась, а деньги, полученные в театре при расчёте, заканчивались. Эйфория от того, что Ромм меня берёт к себе, дополнилась размышлениями о сугубо практических вещах: как жить дальше, ведь в институте стипендия тридцать рублей, у Веры зарплата шестьдесят пять; ей, конечно, из дома ещё дополнительно присылают, но я-то уже привык к более-менее свободному в материальном плане существованию: мог себе позволить с актёрской зарплаты и приработков летать в Москву к жене, а тут мне предстояло снова вернуться к студенческой нищете, хотя, разумеется, в сравнении с перспективами оказаться в учениках Ромма бытовые неурядицы казались мелочью.
В сентябре Михаил Ильич во ВГИКе не появился, хотя оповестил обо мне своих ассистентов, и я стал ходить на занятия просто так, не имея никакого официального статуса. Это был уже второй курс, и как меня оформлять, никто не знал. Ситуация неординарная, и педагоги курса, Ирина Александровна Жигалко и Евгений Николаевич Фосс, решить без Ромма эту проблему не могли при всём желании. Какое-то время у меня даже с проходом на территорию ВГИКа возникли трудности, и, хотя этот момент как-то уладили, я по-прежнему оставался на нелегальном положении.
С запозданием я узнал, что летом у Ромма случился инфаркт, потому-то я и не мог никак с ним связаться. И вот, наконец, ближе к новому году Михаил Ильич появился во ВГИКе, я обрадовался, что сейчас проблемы с оформлением решатся, хожу как ни в чём не бывало на занятия, и тут Михаил Ильич сообщает: «Ты понимаешь, какая штука: они категорически не хотят брать тебя сразу на второй курс…»
Оказалось, не так давно произошла неприятная история, которая даже в газеты попала – о кумовстве во ВГИКе. О том, чтобы взять человека сразу на второй курс против всех правил, не могло быть и речи. Даже Ромм с его авторитетом ничего не мог поделать и, кажется, сам был обескуражен. Обо мне и говорить нечего, я просто оказался в капкане: без работы, без официального оформления в институте и, соответственно, без денег, хотя бы каких-то мизерных на уровне стипендии.
И тут кто-то посоветовал Михаилу Ильичу другой путь – взять меня в аспирантуру, там как раз было место. Он предложил мне этот вариант, и я, не особо вникая в детали, согласился и начал готовить вступительную работу, так называемый кандидатский минимум.
