Фирюбин оправдывается: «Ну, мы приехали посмотреть и там оказались в группе трактористов…» Берия поддакивает Иосифу Виссарионовичу, понимая, что намёк на нескромность Фирюбина: «Да, нехорошо, расстреливать за такое надо». А Сталин говорит Фирюбину: «Иди отсюда…» И Фирюбин уходит…
Михаил Ильич, выслушав свидетельства очевидца, уточнил: «И что дальше?» А Фирюбин после паузы с какой-то почти животной ненавистью воскликнул: «Сдох!»
Подытоживая свой рассказ о Фирюбине, Михаил Ильич пылко сказал мне: «После этого я многое понял! Эта история открыла мне глаза!»
А вот я так и не понял, о чём была история и на что она открыла глаза Михаилу Ильичу.
Большинство публикаций о «преступлениях сталинизма», которые возникли в журналах и газетах конца 80-х годов, все эти мульки перестройки и фишки гласности, я услышал от Ромма за двадцать лет до появления Горбачёва. Разоблачительные статьи в «Огоньке» и «Московских новостях», может быть, для кого-то и стали откровением, но основные идеи, сюжеты существовали в литературе издательства «Посев» ещё с 50-х годов. По сути, литература эта была маргинальной, доступной лишь узкому кругу эмигрантов, и в СССР всерьёз не воспринималась, потому что многие из наших бывших соотечественников, входивших в Народно-трудовой союз, рупором которого был «Посев», скомпрометировали себя сотрудничеством с Гитлером.
Во времена перестройки, раскручивая антисоветскую кампанию, особо ничего и придумывать было не надо – все труды написаны, только вынимай из спецхрана номер «Посева» и перепечатывай.
Недавно прочитал книгу Александра Орлова (настоящее имя – Лев Фельдбин) – советского разведчика, который перебежал на Запад в 1938 году, спасаясь якобы от преследований. В 1953-м у него вышла книжка «История сталинских репрессий», где уже были заложены все основные приёмы освещения этой темы. Позже наработки Орлова перекочевали в романы, статьи, фильмы – о пытках заключённых, о методах, которыми заставляли признавать вину Зиновьева или Бухарина.
На интеллигентских кухнях в 60–80-е годы побеждала именно такая правда. Людям даже трудно было представить, что громкие процессы были открытыми, проходили в присутствии журналистов, протоколировались, фиксировались на плёнку, и там не видно, чтобы подсудимые выглядели избитыми и измождёнными. Но предубеждение заставляло скорее верить в изощрённые методы допроса, не оставляющие следов побоев, чем официальной версии, подкреплённой протоколами и съёмками.
Сейчас многие говорят о своих взглядах времён перестройки как о заблуждении. Видимо, это свойство человеческой натуры – находить оправдание неприглядным страницам биографии, но мне кажется, чаще мировоззрение менялось всё-таки под влиянием политической конъюнктуры.
Помнится, внучка Бехтерева, Наталья, рассказывала в конце 80-х историю, как дед её будто бы вышел после медосмотра болеющего Сталина и произнёс: «Это паранойя, чистая паранойя…» Правда, в более поздние времена, когда кто-то из журналистов проявил настойчивость, попробовал разобраться в деталях, она уже заговорила по-другому, мол, конечно, не мог Бехтерев такого сказать, ведь это было бы нарушением врачебной тайны, да и вообще Сталина он никогда вблизи не видел. Журналист поинтересовался, зачем же она рассказывала эту историю раньше, и получил ответ: дескать, пришли какие-то люди и очень попросили… А ведь эта липа, между прочим, пошла в народ – кто только не приводил байку про Бехтерева в качестве доказательства сталинской паранойи.
Схема распространения фальшивок во все времена одинакова: сначала её обнародуют, потом со временем разоблачают. Разоблачение охватывает гораздо меньшую аудиторию, а большинство продолжает верить в вымысел. Так, например, уже в конце 90-х в «Независимой газете» опубликовали фальшивое «Завещание Плеханова» с осуждением Ленина. Читаешь эту фальсификацию и думаешь: ведь кто-то сидел и сочинял этот текст, вживался в роль, пытался копировать стиль… Думаю, по той же схеме готовились и «разоблачительные материалы» по Катыни, только работа была более трудоёмкая. И всё равно, как ни старались, вопросы у исследователей и историков остаются. Можно не сомневаться: если изменится политическая конъюнктура или тема Катыни перестанет иметь такое важное политическое значение, обязательно выплывут факты, разоблачающие разоблачителей «кровавой советской власти».
Михаил Ильич был так красноречив, так убедителен в своей критике существующего строя, так меня накачал компрометирующей информацией, что однажды, после очередной порции разоблачений советской системы, я не выдержал и воскликнул: «Михаил Ильич, с этим же надо как-то бороться! Что-то предпринимать!»
