Гораздо позже, после событий в Чехословакии 1968 года, у меня начали возникать сомнения в непогрешимости диссидентского взгляда на советскую систему. Я почувствовал: что-то тут не так. Я задумался: минуточку, но ведь я-то хочу исправить положение, а вы, ребята, всё к чёртовой матери разрушить. И ведь у нас до сих пор по большинству вопросов, актуальных для меня в 60-е, то же отношение – самобичевание: дескать, боже, как мы могли ввести войска в Прагу!
Ну а как вы хотели? Там начались события, угрожающие безопасности Советского Союза. И в советских газетах сразу же появились публикации, объясняющие их суть. Но ведь на интеллигентских кухнях уже сложилась прочная традиция получать информацию из «Голоса Америки», а собственные источники считать априори лживыми. А почитали бы свою прессу, пораскинули мозгами и, может быть, поняли, что начиналось-то всё у чехов внешне безобидно, а потом глядишь – протест против социалистической системы, вслед за которым неизменно, как показывает история, следует всплеск русофобии. И ведь наше руководство довольно долго терпело, уговаривало, пыталось по-хорошему всё уладить, вызывали в Москву Дубчека, говорили: «Саша, что ты делаешь, подумай, остановись». Но там уже начались неконтролируемые процессы – такие же, как происходили во время нашей перестройки.
Я не думаю, что Горбачёв был предателем в юридическом смысле этого слова, хотя то, что он спокойно наблюдал за деятельностью Яковлева и не придавал значения его системной антисоветской работе – безусловно похоже на предательство. А вот Яковлев (если оценивать не благообразную внешность с благородными сединами, не биографию, где есть страница участия в Великой Отечественной войне) действительно производит впечатление агента, завербованного вражеской разведкой. Вклад его в разрушение СССР поистине огромен, но поди ж ты, нынешние либералы уже и забыли о его заслугах, даже, наверное, цветов на могилу не носят.
Тогда, в 1968-м, я стал с недоумением наблюдать, как окружающая меня столичная творческая интеллигенция повторяет за Евтушенко прекраснодушный пафос: «Танки едут по Праге, танки едут по правде!» Я стал задаваться вопросом: ребята, а чего вы, собственно, хотите? Ведь существует понятие – «государственные интересы». Что вы предлагаете – смотреть, как уходит Чехословакия? А потом наблюдать, как уходит Польша, Венгрия и весь остальной социалистический лагерь? Который, между прочим, возник ценой миллионов наших жертв в Великой Отечественной войне. Удивительно, но ведь ничего подобного не пришлось услышать от нашей либеральной интеллигенции, когда, например, при Рейгане США вторглись в Гренаду, когда американские морпехи снесли к чёртовой матери местную власть, потому что у них под боком вот-вот могло возникнуть ещё одно социалистическое государство. Американцы были научены Кубой и понимали: пустят на самотёк – потеряют всю Центральную Америку…
Михаил Ильич, безусловно, являлся человеком широких взглядов, в разговорах со мной то и дело ссылался на Анатолия Максимовича (был такой комментатор на Би-би-си – Анатолий Максимович Гольдберг, политические обзоры которого производили на Ромма сильное впечатление). Разумеется, среди авторитетов числился у него и Александр Исаевич Солженицын, своими были Рой и Жорес Медведевы, кроме того, зять Михаила Ильича происходил из семьи Аллилуевых, а потому антисталинская тема возникала в наших разговорах непрестанно.
Ромм открывал мне глаза на преступное прошлое страны. Магистральная тема – 1937-й год – иллюстрировалась статистикой, пресловутыми десятками миллионов репрессированных. Опирался он в своих рассказах и на личный опыт, хотя и весьма своеобразный. Рассказал, например, как после смерти Сталина пришёл совершенно потерянный к Николаю Фирюбину – партийному чиновнику, кандидату в члены ЦК, мужу Екатерины Фурцевой. Пришёл с вопросом: «Как же теперь жить?», а Фирюбин повёл Ромма в ванную комнату, включил воду, спасаясь таким образом от прослушки КГБ, и рассказал историю.
Как-то по партийным делам довелось ему поехать в командировку, которая была связана с внедрением нового вида сельхозтехники – электротракторов. А после командировки вызывает его Сталин. Фирюбин является и видит в кабинете вождя Берию (Лаврентий Павлович – непременный атрибут антисталинского фольклора). Сталин держит в руках «Правду», рассматривает фотографии в газете и саркастическим тоном обращается к Берии, делая вид, что Фирюбина и в помине тут нет: «Что это за фото, а, Лаврэнтий?» А потом, растягивая слоги, читает подпись: «Фи-рю-бин возле электротрактора…»
