Ивен нерешительно кивнул. Брэдшоу уехал, и с тех пор Ивен превратился в шпиона. Это была нелегкая работа, ведь каждый день ему приходилось выдумывать что-нибудь новенькое, чтобы наблюдать за трактиром, не только чтобы Бренна его не заметила, но и чтобы среди местных не пошли разговоры. Он часто ходил в кабак, который находился неподалеку от трактира и из которого был прекрасно виден его вход. Но это тоже было непросто, потому что Ивен не пил. Когда-то давно Па рассказал ему о пиве, предупредив, что от него одни только неприятности, и строго-настрого запретил пить любые крепкие напитки. Последнее было совсем не трудно; как-то раз на Рождество Ивен попробовал виски и решил, что напиток похож на прокисший уксус. Но теперь, когда Ивену приходилось целыми днями просиживать в кабаке, запрет Па стал серьезной проблемой. Даже он знал, что никто не станет торчать в кабаке постоянно, если, конечно, он не пьяница. Он подумывал о том, чтобы брать кружку пива и растягивать ее на целый день, но, в конце концов, не смог. Па был мертв, это правда, но его слова из-за этого приобрели лишь большую силу. Ивен не мог пойти против них.
Он сказал хозяину, что ждет друга, который вот-вот приедет, и они сошлись на том, что Ивен будет пить воду по цене пива. Ивен переживал, что тот начнет болтать о их странном договоре, но его переживания были напрасными; хозяин вообще редко открывал рот, если дело не касалось выпивки и оплаты. Ему нравилось, что Ивен целый день сидит у дальнего конца стойки и пьет воду стакан за стаканом, отлучаясь лишь в загаженный нужник на задворках кабака. Шпионить оказалось очень скучно, поэтому на второй день Ивен принес с собой бумагу с карандашами и начал делать наброски людей в зале и на улице. Он знал, что его наброски не особо хороши, но кабатчику они, по крайней мере, понравились; некоторое время он старательно делал вид, что ему неинтересно, но затем все-таки подошел посмотреть, как Ивен рисует. Еще пару часов спустя он спросил у Ивена, можно ли ему тоже попробовать. Ивен дал ему лист бумаги и огрызок карандаша. Ему вдруг стало интересно, рисовал ли до этого кто-нибудь в Джин Рич. Вдохновения здесь было немного: окружающий пейзаж казался самым унылым из всего, что только можно представить. Он рисовал людей, здания, небо, но взгляд его то и дело возвращался к двери трактира.
Бренна покидала гостиницу еще дважды и направлялась по главной дороге куда-то в пустыню. Она как будто бродила бесцельно, но все же не совсем, и на третий день Ивену стало любопытно, что она здесь делает. Почему не едет дальше, как остальные путешественники, которые останавливались в Джин Рич только чтобы подготовиться к переходу через Пустынные земли. Бренна не заходила в те немногие магазины, что продавали снаряжение для путешественников и не пыталась купить ничего другого, даже еду. Более того, не считая ее странных вылазок в пустыню, она вообще не выходила из трактира. Ивен считал, что понимает почему: лишившись своей прежней нездоровой бесцветности, Бренна оказалась на удивление привлекательной, и когда она шла по улице, мужчины оборачивались ей вслед. Она все еще вызывала у людей безотчетный страх: никто не осмеливался заговорить с ней или пойти за ней в пустыню. Но она определенно привлекала внимание, а Ивен чувствовал, что ей это не нужно. Она ждала чего-то, стараясь оставаться незаметной. Ивен мог следить за ней только дне и понятия не имел, что она делает ночью.
На четвертый день после отъезда Брэдшоу в трактире появились два новых постояльца. Они были закутаны в плащи с ног до головы, но Ивен не увидел в этом ничего странного, потому что большинство приезжих в Джин Рич старались не распространяться о своих делах. Бренна не вышла встречать новых постояльцев, поэтому он выкинул их из головы и вернулся к рисованию.
В эту ночь никто не спал. Над пустыней бушевала гроза, какой Ивену еще не доводилось видеть. Вспышки молнии рассекали небо сверху до низу, а от раскатов грома сотрясались все здания на улице. Ивен, боявшийся грома, знал, что не сможет уснуть в такую грозу, и не хотел сидеть один в их с Брэдшоу подвальчике. Он засиделся в кабаке до поздней ночи, впрочем, как и еще добрая половина города. Кабатчик был так занят, что, когда у Ивена закончилась вода, плюхнул на стойку полный кувшин, не потребовав оплаты.
