Там внутри Айса напрочь забыла о Па, но теперь, когда она вернулась, его голос эхом разнесся по тоннелю.
– Айса, девочка.
Она подняла голову, отчасти ненавидя себя за то, что голос Па в ее голове был сродни гласу Господню, и она не могла его игнорировать.
– Что, Па?
– Ты же не позволишь им так поступить со мной?
– Заткнись! – рявкнул Кристофер, тряхнув Па как тряпичную куклу.
– Я обращаюсь к своей дочери.
Айса с отвращением посмотрела на него. Его волосы были грязными, борода намокла от крови, но, не считая этого, он выглядел так же, как и всегда. Несмотря на кандалы на его руках, Айсе внезапно стало страшно, потому что она отчетливо вспомнила этот голос: голос Па, вкрадчивый, скользкий, липкий.
– Айса? Ты же не хочешь, чтобы меня упрятали в тюрьму.
Она отвесила ему пощечину.
– Я бы предпочла увидеть тебя в могиле, Па. Но тюрьма меня тоже устроит. Ты никогда больше не увидишь никого из своей семьи. Надеюсь, ты сдохнешь во тьме.
Она повернулась к Кристоферу.
– Сделай мне одолжение и вставь ему кляп.
– Сделай нам всем одолжение, – подхватил Мерритт с отвращением в голосе.
Дети вокруг них следили за этим разговором раскрыв рот, а маленький мальчик, снова втиснувший свою ладошку в руку Айсе, смотрел на нее не отрываясь, пока Кристофер запихивал кусок ткани в рот Па. Кляп во рту Па не принес Айсе облегчения; она просто стояла посреди тоннеля, отчаянно желая стать ребенком кого-нибудь другого и стараясь не коситься на щель в стене. Ей нужно будет вернуться сюда, каким-то образом ускользнув от кейденов, и принести еще еды… вернуться одной, в темноте. Сама мысль об этом приводила ее в ужас, но она не видела другого выхода; священника необходимо было вернуть в Цитадель. Она была верна кейденам, которые приняли ее и дали ей работу. Но ее верность Булаве и Королеве была сильнее, а они оба хотели, чтобы отец Тайлер вернулся назад.
Она не знала, но что бы она ни выбрала, легкой ее жизнь все равно не будет. Рану на руке непрерывно дергало, и когда они выбрались наружу, Айса увидела, что из шва сочится прозрачная жидкость. Кожа вокруг него стала болезненно красной.
В очередном припадке эгоизма Кэти мечтала лишь о том, чтобы сбор урожая поскорее закончился. Она ненавидела ферму, запах навоза, ненавидела гнуть спину на уборке овощей, а в награду получать лишь продукты, которые все равно съедят. Она ненавидела физический труд. Иногда она мечтала, чтобы все поля сгорели синим пламенем.
И не одна она. Ей казалось, что жалобы доносятся отовсюду, чаще чем раньше. И по большей части недовольство людей было направлено на тех, кто остался в Городе: кто был слишком стар или болен, у кого были слишком маленькие дети. Таких людей всегда освобождали от сбора урожая, но в этом году эти льготы вызвали как никогда много недобрых чувств.
В этом году Роу и Кэти не были поставлены в пару для уборки урожая; Роу оказался в паре с Гэвином на плантации кабачков, больше чем в акре от Кэти. Кэти гадала, не вмешалась ли в это дело ее мать; в последнее время Кэти казалось, что мама старается разделить их с Роу, держать их подальше друг от друга.
– Удачи, мам, – тихонько проворчала Кэти, зарываясь в початки кукурузы. Ее нынешняя дружба с Роу сильно отличалась от той, что была прежде; Роу так и не признался в том, что поступил так нарочно той ночью, и между собой они придерживались вежливой, но лживой истории о том, что он просто потерял ее в лесу. Но они оба знали, что это не так, и это знание безвозвратно изменило их дружбу. Казалось, больше не существует волшебного круга, в котором они двое могли спрятаться от всего мира. Они все еще были друзьями, но Кэти теперь стала одной из многих, вроде Гэвина или Лира, или кого-нибудь еще. Иногда это ее задевало, но не сильно. Воспоминания о той ночи в лесу были слишком свежи.
– Ты что-то сказала? – спросил Джонатан, выглянув из-за стебля кукурузы.
– Ничего.
