Город террасами спускался к гавани, следуя рельефу местности, ее окружающей. С одной стороны берег залива представлял собой длинный вытянутый полуостров, который, однако, обрывался в море. За ним, как будто оторванный от земли, простирался большой остров с крепостью, сложенной из ослепительно белой слоновой кости. Сам остров был таким же белым, почти столь же слепящим. Его неровные берега из разрушенных каменных блоков сверкали. Кварц. Однажды я нашла камень, который так же искрился, и Ревел сказал мне, что в нем есть кварц. Земля за пределами стен крепости была бесплодной. Ни деревьев, ни следов зелени. Мне он казался островом с волшебным замком, внезапно возникшим из моря. Внешние стены крепости были высокими и зубчатыми. На каждом углу вздымались мощные сторожевые башни, каждая из которых наверху венчалась сооружением, напоминавшим череп какого-то огромного и грозного существа. Каждый из черепов уставился своими пустыми глазницами в разные стороны. Внутри каменных стен, возвышаясь над ними, находилась внушительная цитадель. И с каждого угла ее вставали четыре тонкие башни, шпили которых были даже выше крепостных башен, с луковицеобразными помещениями наверху, напоминающими репчатый лук, оставленный для рассады. Никогда еще я не видела столь высоких и стройных башен, сверкающих на фоне голубого неба.
Я вглядывалась в него, в мое предназначение. Мое будущее.
Мною чуть не овладело отчаяние. Я погребла его под грудой мерзлых камней. Меня ничто не волновало. Я была одинока. Я была сама по себе. Мне приснились два сна с тех пор, как отец оттолкнул меня. Два сна, о которых я не осмеливалась думать, опасаясь, что Винделиар сможет их заметить. Они напугали меня. Очень сильно. Я проснулась посреди ночи во тьме и затолкала в рот подол рубашки, чтобы никто не услышал моих всхлипываний. Но, когда я успокоилась, мне все стало понятно. Я не могла ясно видеть свой путь, но я знала, что мне предстояло пройти его в одиночку. В Клеррес.
Двалия отправила меня из каюты отнести на камбуз поднос с грязной посудой. Обычно она не давала мне такие поручения. Думаю, она намеревалась еще раз продемонстрировать Винделиару, что я не только заслужила ее доверие, но и быстро становлюсь ее фавориткой. Я напрактиковалась в искусстве пресмыкаться и достигла такого уровня, к которому он не посмел бы приблизиться. Я излучала покаянную преданность ей слабеньким, но постоянным потоком. Это было опасно, так как означало также, что я должна постоянно быть настороже с Винделиаром, чтобы он не отыскал тропинку в мой разум. Он стал ужасно силен с тех пор, как выпил змеиную слюну. Но он был силен так же, как силен бык, - хорош на поле боя и при проламывании стен. А я не была стеной. Я была крошечной катящейся галькой, твердой, как орех, без кромок, за которые он мог бы ухватиться. Я чувствовала его попытки, и не раз. Я должна была оставаться очень маленькой и пропускать наружу только те мысли, которые не имели никакой реальной связи со мной. Такие, как мое раболепное восхищение Двалией.
Я хорошо притворялась, даже стоя у ее ванны с полотенцем и наклоняясь, чтобы вытереть ее мозолистые ступни и узловатые пальцы. Я растирала ей ноги, вызывая стоны удовольствия, и подавала ей одежду с таким видом, как будто одевала королевскую особу, а не ненавистную старуху. Моя способность обманывать ее почти пугала меня, потому что этому сопутствовало также и мышление побежденного раба. Иногда я опасалась, как бы эти мысли не стали моими истинными мыслями. Я не хотела быть ее рабыней, но жизнь без угроз и избиений казалась таким облегчением, что я была готова признать - это лучшая жизнь, на которую я могла бы надеяться.
Я почувствовала, как что-то сжалось в груди, - наверное, мое сердце. Я слышала о таких состояниях, как «разбитое сердце» или «тяжело на сердце», но не знала, что это реальное чувство одиночества, ощущение, что весь мир оставил тебя. Я смотрела на то, что, по всей видимости, должно было быть Клерресом, и пробовала представить - что могла дать мне жизнь там. Ведь теперь я понимала, что никогда не вернусь домой. Однажды я ощутила прикосновение своего отца к моему разуму. Я почувствовала, как он отверг меня, отбросил прочь так яростно, что я проснулась, потрясенная и больная. Я дотянулась до Волка-Отца. Он понимал не больше, чем я. Что ж. Это случилось. Я осталась одна. Никто не собирается придти и спасти меня. Никого не волнует, что случилось со мной.
Я знала это уже в течение многих дней, более того, я знала это в течение каждой долгой ночи, которая их сменяла. В те дни, когда Двалия и Винделиар бодрствовали, у меня не было времени размышлять об этом. Я была слишком занята защитой моих мыслей от Винделиара, одновременно унижаясь перед Давалией и внушая ей, насколько запуганной и подвластной ей была я теперь. Все это время отречение моего отца было источником постоянной ноющей боли, столь же неизменной, как беспокойная вода, окружавшая нас. Именно в эти дни моя воля к выживанию уплыла в море обиды и отчаяния.
