Погода стояла прекрасная, ярко светило оранжевое солнце, небо было голубое, а по нему в строго продуманном порядке и с определенной очередностью проплывали белоснежные, воздушные, как платье невесты, облака. Церемония проходила на палубе трамвайчика. Там установили столик для регистрации, вокруг столпились родственники. В центре внимания прекрасные, как спустившиеся с небес боги, молодые. Невеста в роскошном белом платье на кринолине в стиле мадам де Помпадур, с прической, дополненной накладными волосами и украшенной целым кустом натуральных роз, напоминала Флору. Жених красив и строен, как Давид.
Но взоры всех мужчин были обращены к чиновнице ЗАГСА. Ее роскошные, потрясающей округлости формы едва сдерживал тугой шелк темно-зеленого платья. Казалось, что вот сейчас ткань разойдется по швам, и всему миру явится настоящая красота зрелой женщины. Другие дамы, хоть и не были так прекрасны, но тем не менее восхищали белизной плеч и искусством макияжа. Маленькие лодочки и катера плотно окружили основное судно, и чиновница ЗАГСА приступила к торжественной процедуре. Стояла мертвая тишина, только в руках некоторых нетерпеливых гостей вздрагивали и сухо шуршали горохом бычьи мочевые пузыри.
Вдруг тишину разорвал не то треск, не то взрыв. Звук его долго перекатывался от одного берега залива к другому. А трамвайчик с родственниками вдруг осел и начал медленно погружаться в воду. Но пассажиры окружающих катеров нисколько не растерялись, быстро и споро, без паники подбирали людей из воды. Невеста сначала держалась на своем вздувшемся кринолине, как на белоснежном шаре. Потом юбка начала намокать, и бедняжка поплыла кролем, высоко вскидывая руки в белых, украшенных искусственными бриллиантами перчатках. Накладные волосы намокли и съехали набок, мокрыми прядями закрывая ей лицо, а розовый куст плыл, не отставая, вослед. Жениха не было видно нигде. Потом выяснилось, он спасал свою будущую тещу, бухгалтера и аудитора в одном лице, которая не умела плавать.
Через некоторое время все утихло и успокоилось. Намокших завернули в одеяла и напоили чаем. Тещу отогрели, дали ей изрядную дозу валериановых капель, и теперь она улыбалась почти счастливой улыбкой. В заливе все тихо, и только резкие порывы ветра гнали от одного берега к другому оранжево-розовые, ярко раскрашенные бычьи мочевые пузыри, которые мелодично шуршали наполняющим их горохом.
Это лето Марина Петровна провела в деревне у своих дальних родственников. Были они почти незнакомы, последний раз бабушка видела пятилетнюю Мариночку на какой-то семейной встрече, свадьбе или крестинах.
Однако приняли ее хорошо и радушно. Поместили в светлую, веселенькую комнатку, праздничную от белых накрахмаленных салфеточек и покрывал с оборочками. Ее не беспокоили назойливым вниманием, и время она провела хорошо, тихо и спокойно. Отдохнула, отвлеклась от суеты повседневности и шума большого города.
Уезжала она с большим сожалением, а на прощанье ей дали какой-то шуршащий и пищащий сверток, который она, не глядя, засунула в сумку, расцеловала всех и села в вагон. Уже дома вспомнила о свертке. Начала осторожно разворачивать его, так как в нем что-то продолжало шуршать и двигаться. Когда она приоткрыла край бумаги, то к ней сразу потянулись два черных утиных клювика. В память о деревне ей подарили утят!
Что с ними делать? В городской квартире нет места для утиного выводка, да и у Марины Петровны нет времени заниматься сельским хозяйством. Она поспешно завернула сверток и подогнула под него концы бумаги, в которую все было завернуто. Пакет засунула куда подальше и старалась о нем не вспоминать.
Время шло. Шум и писк в свертке все усиливался, а шуршание становилось таким сильным, что удержать содержимое уже не было никакой возможности. И Марина Петровна решила все-таки развернуть бумагу и посмотреть, что там внутри.
Тихонько отогнула край. Оттуда сразу с шумом и громким писком выбрались два утенка-подростка. Оба с головы до пят черные. Клювы, лапки, еще детский пух, сквозь который по краям маленьких крылышек уже пробивались пестики будущих перьев – все было черное. Марина Петровна беспомощно вздохнула, села прямо на пол и стала с тревогой наблюдать за проявлениями этой бурной и стремительной жизни.
Бумага снова зашевелилась, и через некоторое время из нее высвободилась ослепительно белая кошка с удивительно симметричными рыжими, почти красными разводами на мордочке. Она была необыкновенно красива и, сознавая это, села неподвижно, глядя прямо в глаза Марине Петровне, как бы усиливая тем эффект своего неожиданного появления.
