Окунёк моргнул, разглядывая меня. Необычная лодка и мой нездешний вид сильно его удивили, но расспрашивать, кто я такой, он не решился. Как-то это некрасиво – сразу спрашивать, кто ты, мол, такой да откуда. И я молчал, потому что сразу болтать, что я такой-то, плыву туда-то, тоже не очень красиво. Мы молчали. Пашка-окунёк глядел на меня, а я достал трубку, закурил.
– Слушай, парень, – сказал Пашка. – А как это ты дым из носа пускаешь?
Я захлебнулся дымом, закашлялся, выпуская из носу немалые между тем клубы, – вопрос оказался неожиданным.
– Само как-то получается, – ответил я и, набравши дыму, повторил этот нехитрый номер – выпускание из носу табачных струй.
– Здорово, – сказал Пашка, – Змей Горыныч, а?
– Дело, в общем, простое, – сказал я, отфыркавшись. – Беру дым в рот, а выпускаю через нос. Ты попробуй, набери воздуху в рот, а выпусти через нос.
Раздувши щёки, Пашка набрал воздуху в рот, сомкнул губы и напыжился.
– Ну, теперь валяй выпускай.
Пашка покраснел, закрутил глазами, подражая мне, но выпустить через нос ничего не мог. Губы его наконец отомкнулись – воздух вылетел наружу.
– Не выходит, – сказал он. – Я чего в рот набираю, ртом и выпускаю, а уж что в нос, то из носу. У тебя-то, может, нос неправильный. Можно потрогать?
Растерянно кивнув, я наклонился, и Пашка потрогал мой нос.
– Всё вроде правильно, – сказал он. – А теперь ты потрогай, как у меня нос, правильный ли?
Так мы стояли на Коровьем мосту и трогали друг друга за нос.
– Как тут насчёт рыбы? – спросил я, отвлекая разговор.
– Нету рыбы, – сказал Пашка и махнул рукой. – А вот щуки много.
– А щука – не рыба?
– Ты что, парень? Какая же щука рыба? Щука – это щука. А вот окунь, подъязок, ляпок – это рыба. А щука – не рыба. Она-то всю рыбу здесь и поела, а теперь щуку Папашка жрёт.
– Какой Папашка?
– Тот самый, с Илистого озера. Он не только щуками – он больше лосями питается.
Окуньки, что стояли под мостом, собрались в тёмный табунок. Тыкаясь в скользкие сваи, они подымали головы, повиливали хвостами против течения.
– А этих-то, – сказал я, указывая на окуньков, – Папашка жрёт?
– Жрёт помалу, – ответил Пашка. – Но этих-то сколько надо на три головы.
– Разве у него три головы?
– Одна – щучья, – сказал Пашка, загибая палец, – другая – медвежья, третья – человечья. Щучьей-то он рыбу жрёт, а медвежьей – лосей.
– А человечьей? – спросил всё-таки я.
– А человечьей что попало, – ответил Пашка. – Мы-то что попало едим, так и Папашка.
– А людей он как? – осторожно спросил я. – Трогает?
Пашка серьёзно посмотрел на меня, печально и значительно кивнул – увы, людей он тоже трогает.
– И какой же головой?
– А тремя сразу.
– А в Багровое озеро он заплывает? – с лёгкой тревогой спросил я.
– В Багровое ему не пролезть, макарка заросла совсем. Да и чего ему в Багровом делать? В Багровом ведь бесы хозяева. А бесов Папашка не жрёт, они горькие.
– Тут есть ведь ещё одно озеро, – сказал я, – Покойное. А там-то кто живёт?
– Ты что ж, сам не понимаешь?
– Не очень.
– Покойники, – сказал Пашка.
Я слегка растерялся. Действительно, догадаться, кто живёт в Покойном озере, было нетрудно, но как-то в голову не приходило, что вопрос решается так просто.
– Покойники в земле лежат, – сказал я. – Чего им в озере делать?
– Это тихие в земле. А те, что порезвей, в озере плавают. В земле скучно лежать.
– Да, брат, – сказал я, похлопал Пашку по плечу. – А мы-то собирались рыбу ловить. Останемся, пожалуй, без ухи.
– А ты раков налови, – сказал Пашка. – Здесь раков много. Вечером так и ползают по песочку.
На высоком берегу вновь среди столбов объявилась фигура монтёра-всадника. Шагов за двадцать до Коровьего моста всадник, к удивлению, опять раздвоился, и капитан-фотограф спрыгнул на землю.
– Ну, как уха? – весело кричал капитан. – Как рыба? Наловил на уху?
– Мелочь.
– Из мелочи уха наваристей.
Прокатившись на лошади, капитан-фотограф приободрился, повеселел. Ни о бесах, ни о покойниках он не подозревал, деловито оглядывался, отыскивая макарку.
– Вот она, макарка, – сказал всадник-монтёр, указывая пальцем в глубину болота. – С полкилометра проплывёте, а уж как там – не знаю.
– Прорубимся, – сказал капитан. – Или прокопаемся. У нас есть топор и лопатка.
– Лучше уж серп, – сказал Натолий. – Тресту жать.
– Тресту будем руками выдирать, – быстро нашёлся не имеющий серпа капитан.
– Вам виднее, – согласился всадник-монтёр. – Только чарусью остерегайтесь, краешком плывите, не лезьте в серёдку, засосёт. Щепку бросишь – и ту засасывает.
– Щепка ей ни к чему, – сказал Пашка. – Ей бы телёнка.
– Как это? – не понял фотограф-капитан, впервые приглядываясь к Пашке. – Для чего телёнка?
– Ей живое надо, – пояснил Пашка. – Торф-то мёртвый, но он чарусью родит. Она и сама из торфа, только живая. Бывают здоровые – быка проглотят. Есть и поменьше, чарусёныши, но тоже глотают.
– Какие чарусёныши? – спросил капитан, оглядываясь на монтёра-всадника. – Неужели живые?
– Что-то вы нас совсем запугали, – сказал я и засмеялся для капитана. – То, Пашка говорит, в Багровом бесы живут, то – чарусёныши.
