– В раке съедобно всё, – говорил капитан. – Даже его панцирь, который состоит из особого вещества под названием «хитин». Настоящие ракоеды, к примеру Петюшка Собаковский, охотно вкушают его. Поверь, что и хитин имеет свой вкус, если это, конечно, настоящий хитин. В конце концов, не каждый день удаётся отведать истинного хитина. Добавлю, что хитин полезен хоккеистам.
– Почему? – спросил я.
– Чего «почему»?
– Почему хитин полезен хоккеистам?
– Ты что – дурак? Не понимаешь, что ли? Ведь хитин – это панцирь, а хоккеистов все толкают и клюшками бьют. Надо же им как-то укрепляться. Кроме хитина, им полезно есть яичную скорлупу и толчёные черепашьи панцири. Сообразил?
– Сообразил. Расскажи, как едят клешню.
– С клешнями надо обращаться осторожно. Лёгким нажимом взломав клешню, надо вынуть её содержимое так, чтоб получилось как бы две клешни. Одна – из панциря, другая – обнажённая, розовая…
Капитан причмокнул, надкусил клешню и ловким ракоедским движением вытащил ту, другую, внутреннюю клешню, обнажённую и розовую. Сунув её в рот, капитан продолжил:
– Мясо рачьих клешней – мужская пища. Тот, кто ест клешни, обладает крепким рукопожатием… И наконец финал – раковая шейка! Королева стола! Заметь, что раковая шейка на самом деле рачий хвост. Но так она вкусна, так бесподобна, что назвать её хвостом никто не решается. Это единственный случай, когда чей-то хвост называют так возвышенно. Один поэт так воспевал раковую шейку:
Другой поэт, из круга Веневитинова, писал ещё восторженней:
Именно так нужно есть раковую шейку, стыдливо, застенчиво. Мало на земле людей, которые достойны её.
Воодушевлённый, капитан-фотограф хлюпал стыдливо соком, застенчиво прикрывал глаза, вслед за ним и я принялся взламывать раков, высасывать, брызгаться и хрустеть.
Туман же над озером сгущался. На багровых рачьих панцирях блестела холодная роса.
Я не мог уснуть. В палатке было душно.
Туман, вползающий через щели, покрывал мой лоб испариной, как холодная подушка, наваливался на грудь, придавливал и душил. Палатка была набита туманом.
А там, за брезентовыми стенками, была тишь. Ничто не булькало, не ворочалось, не плескало, но я точно знал, что это неправда. Там обязательно что-то двигалось, что-то булькало и плескало, только очень тихо, ещё тише, чем движение тумана.
Раки опять наступали из глубины на берег, ночные летучие мыши летали над нами, и выдра проплывала, спрятав голову под водой. А что ещё там делалось, я не знал – не бесы ли катались на лодочке под бесшумными парусами?
Мне представлялась небольшая коричневая лодочка, набитая молчаливыми бесами, и туманный парус, и бес-капитан с седыми усами, и рожи бесов-матросов, испачканные чугунной сажей.
Что они делали там, в лодке, я не видел – рыбу не ловили, выдру не гоняли, – только для чего-то мочили в воде толстые верёвки.
– Ты спишь? – справил я капитана.
Капитан спал. Спал капитан, убаюканный усталостью, духотой и туманом.
Я вылез из палатки в полную темноту. И всё же, как ни странно, в темноте этой виден был туман. То ли белый, то ли сизый – неведомо какой.
Вытянув руки, вышел я к берегу озера, наткнулся на корму «Одуванчика», потрогал его холодную серебряную кожу.
Забрался в лодку, сел на своё место, прикрыл глаза. В «Одуванчике» мне было спокойнее, чем в палатке, дышалось легче. И я решил подремать в лодке, дожидаясь рассвета.
Бесы ли шутили надо мной, но и в лодке не дремалось, не спалось. Взявши весло, я легонько ткнул им в дно озера – и лодка отошла от берега. Неожиданно поплыл я в темноте и тумане.
Изредка опуская за борт весло, я слегка касался воды, которую не видел и не слышал её плеска. Порою я даже и не зацеплялся веслом за воду и двигался вперёд, отталкиваясь от тумана.
«Так и надо, – думал я. – Так и надо плыть – отталкиваясь от тумана. Для этого и построен „Одуванчик“».
Туман над озером оказался легче, чем тот, в палатке, прибрежный. Там он был гуще, там он давил на грудь, а здесь пролетал легко, оставляя на щеках влажный след.
Чем дальше отплывал я от берега, тем нежнее становился туман, я чувствовал это кожей лица, – нежнее, влажней, невесомей. Он не терял своей густоты, но непрестанно менялся. В темноте тянулись над головой легчайшие туманные нити, которые вели в недра тумана, к самому его туманному сердцу.
«Мутное, наверно, у него сердце, – думал я. – Муть да белая серость. Ни черта там не видать, в его сердце».
Бесформенным и рыхлым огромным комом представлялось мне сердце тумана, оно лежало на воде, посреди озера, неподвижное и густое.
«Надо хоть добраться до него, поглядеть, – думал я. – В самое сердце я вплывать не буду, рядышком, около поплаваю».
Туман не мешал мне. Он вроде и не сердился на человека, который собрался доплыть до его сердца.
