Впереди я заметил тёмное пятно. Своей глубиной и бархатностью оно отличалось от всей остальной ночной темноты и поэтому притягивало к себе. Ударив веслом, я всплеснул воду и вплыл в тёмный круг, очерченный туманом на воде.
Чистый ночной воздух окружал теперь меня. «Одуванчик» плавно пересекал свободный от тумана пятачок чёрной воды, окружённый глухими белёсыми стенами. Далеко-далеко, высоко в небо уходили стены тумана, а там, где кончались они, горели три яркие, к земле наклонённые звезды.
Я остановил лодку и сидел, испуганный, в сердце тумана, задравши голову к небу.
Я узнал эти звёзды, внезапно открывшиеся мне, – Пояс Ориона. И, пробиваясь сквозь туман, светили в небесах и остальные звёзды – и всё созвездье Орион стояло надо мной, над озером, над пустым сердцем тумана.
Я ничего не понимал. Сейчас, летом, даже глухою ночью никак не мог быть виден Орион, и всё-таки он стоял надо мной и над моей лодкой.
Не знаю отчего, но я всегда радуюсь и волнуюсь, когда увижу созвездье Орион. Мне кажется отчего-то, что созвездье это связано с моей жизнью. Как будто даже Орион – о, небесный охотник! – наблюдает за мной, хоть и маленьким, а живым, и я ни перед кем, а только перед ним отвечаю за всё, что делаю на Земле, – за себя, за свою лодку, за плаванье в сердце тумана.
Неподвижно сидел я в лодке, не шевелясь, стоял вокруг меня туман, и не шелохнулась волна под килем «Одуванчика» – только свет Ориона двигался к нам и достигал нас.
Как некоторые южные люди загорают на солнце, так и я подставил своё лицо под свет Ориона и чувствовал кожей прикосновение его лучей.
Они не были тёплыми или холодными, они касались кожи почти незаметно и всё-таки отпечатывались на лице. Не знаю, что изменилось на нём – светлела ли, темнела кожа, но я чувствовал, как проходит моя усталость и тревога, легче, яснее становится на душе.
«Всё не так уж плохо, – думал я. – Вот я даже доплыл до сердца тумана».
Прикрыв глаза, я вспомнил вдруг людей, оставленных в городе, – Орлова и Петюшку, Клару и милиционера-художника и тех других людей, о которых не пишу здесь, в книжке. И все они казались мне совсем неплохими и, пожалуй, самыми лучшими и самыми лёгкими в мире.
Подрёмывая и вспоминая, я долго сидел так в лодке, а когда открыл глаза, увидел, что нет уже надо мной Ориона и туман сомкнулся над головой.
За туманом, где-то неподалёку, слышался тихий и жалостный вой.
«Уууууууу…» – то ли вздыхал, то ли плакал кто-то, так горько и печально, что хотелось немедленно кинуться на помощь.
Легонько ударяя веслом, я поплыл поскорее на этот вой, и чем быстрее плыл, тем светлее становилось вокруг, развеивался, таял туман. Впереди я увидел лодку с парусом и тёмные фигуры на борту.
«Бесы, – понял я. – Заманили всё-таки. Воют, холеры, мочат в воде верёвки».
Коричневая лодочка приблизилась, и я увидел рожи, испачканные чугунной сажей, и капитана с седыми усами. Увидавши меня, он поднял руку, помахал приветливо.
Я махнул в ответ, и бесы-матросы дружно выхватили из воды верёвки, к которым привязаны были ржавые жирные крючки. Бесшумно прошла мимо меня коричневая бесовская лодочка. Быстро скрылась она за спиной, а вой всё слышался впереди.
«Кто же это воет? – думал я. – Неужели капитан-фотограф? Кто-то прихватил его и душит во сне».
Быстро поспешил я, погнал «Одуванчика», и нос его врезался в прибрежный песок. Я бросился к палатке.
– Эй, капитан! – крикнул я, откидывая полог. – Ты чего воешь?
Капитан заворочался, высунул из спального мешка бороду.
– А? – хрипло прорычал он, изумляя меня тем, что можно хрипло прорычать такое простое слово. – А?
– Это ты воешь?
– Чего ещё? – недовольно продирая голос, сказал капитан. – Сколько времени?
– Воешь ты или нет?
Бестолково прочищая глаза, капитан чудовищно призёвывал.
– Кто воет? – раздражённо расспрашивал он. – Где?
Пока я тормошил капитана, вой и плач прекратились, затихли над озером, пропали. По лицу же капитана ясно было, что выть или рыдать он просто-напросто не умеет.
– Сколько время-то? – спрашивал не умеющий выть капитан. – Пора, что ль, в макарку?
– Светает, – ответил я.
Капитан выпутался из спального мешка, подполз на коленях к костру и принялся раздувать тлеющую головешку.
– Надо чайку вскипятить, – сказал он.
Мы медленно плыли по макарке – чёрному коридору среди болот, заросших таволгой и вехом. Кое-где мелькали и кусты молочая – бесова молока.
Широкая вначале макарка быстро сузилась. Я отложил весло и, цепляясь за болотные травы, подтягивал «Одуванчик» вперёд. С кустов, которые я дёргал и шевелил, на нас сыпались спящие ещё жучки и мотыльки.
– Надо было дождаться солнца, – ворчал капитан-фотограф. – Того гляди напоремся на корягу. Видишь – коряги впереди!
Кривые и толстенькие коряги, торчащие из воды перед носом «Одуванчика», с шумом хлопнули крыльями и поднялись в воздух, превратившись в утиную стаю. Вода в макарке взволновалась, какая-то рыбина метнулась из-под лодки, покачнув «Одуванчик». Шуршащий взрыв раздался в камышах, – вытянув зелёную шею, взмыл в небо запоздавший селезень.
