Забыл упомянуть, что, пока мы стояли на якоре в одном из тех фьордов в Гренландии, подплыл эскимос на своем кьяке, с широким своим бурым таким лицом и бурыми зубами, скалясь мне, заорал: «Эй, Каряк така як па та як ка та па та фат тай я к!» – и я сказал: «Чё?» – а он говорит: «Окак». Затем взялся за свое весло, жестко налег справа на свой кьяк из ламантиновой шкуры и сделал полный переворот под водой, сиречь крутнулся, и вынырнул с другой стороны весь мокрый и лыбился, невообразимый трюк с каноэ. Тут я понял, что он пытается со мной поменяться. Голова моя торчала из кубричного иллюминатора. Поэтому я открыл рундук, сперва подав ему знак «Я щаз», и вернулся, и свесил ему свою футболку «Хорэса Манна» Номер 2 со всеми голами, как я тебе рассказывал, что к ней прилагались. Он кивнул, да, мол, я ее выронил, а он протянул мне свою рыболовную острогу. На ней было острие из шведской или датской стали, но соединялась костяными суставами, и деревом, и ремешками.
И вот мы поплыли на юг из Новой Шотландии и, к моему удивлению, попали не в Бостонскую гавань, а однажды утром проснулись вдруг и увидели, в тумане, старую добрую статую Свободы в гавани Нью-Йорка. И впрямь «Пришлите мне отверженных судьбой».[37] Затем, постояв сколько-то на якоре, а уже октябрь и новости о нью-йоркском футболе и всеамериканском тоже, а Бздун Фей надо мной смеется, потому что я ему говорю, что в следующую субботу буду играть против Армии, мы проплываем под Бруклинским мостом, Манхэттенским мостом и Уильямзбургским мостом под огромный восторг толпы, размахивающей геройскими флагами. Поверишь ли?
И в Лонг-Айлендский пролив, и ей-богу, часов в 8 вечера мы пыхтим деловито вверх по Проливу у побережья Уэст-Хейвена, Коннектикут, где у Ма, Па и меня был тот домик, и где я, бывало, выплывал в море, а они думали, я утонул, и где я вглядывался в сердце Нептуна и видел серебряные гвозди в синем поле, и лодочку под названием «Мы Тут»… помнишь?
Но что за рейс, никаких хлопот с подлодками, вверх по Проливу к каналу Кейп-Код, по этому каналу (под мостом) и вверх к Бостону, где мы и ошвартовались перед зарей и подтянулись к стенке, выбрали слабину, привязались и спали до выдачи получки в 9 утра.
Ну и получка то была! Босоногий индеец, палубный матрос, скрутил одного своего противника по картам захватом Душителя Льюиса и удавливал его до смерти, требуя двести долларов, на другой стороне столовой экипажа били друг другу морды такой-то и такой-то, и я, передо мной, получающим свою получку, был Гас Дж. Риголопулос из Береговой охраны США, который сказал: «Ты почему не ответил на мою сегодняшнюю записку поутру? Ты ко мне разве совсем бесчувственный?» И вот я забираю свои четыреста семьдесят долларов, у трапа уже Саббас Савакис: «Я отвезу тебя на поезде обратно в Лоуэлл, а это что у тебя такое? Гарпун?»
«Ага, махнул на Мексику», – или что другое ляпнул, – и мы отправились в дом к моему Па в Лоуэлл.
Дома ждала меня телеграмма от Лу Либбла из футбольной команды Коламбии, где говорилось: «Ладно, Джек, пора брать быка за рога, мы тебя тут ждем, рассчитываем, что ты подтянешь свои хвосты по химии и оценки и в этом году поиграешь в футбол». Октябрь 1942-го. Поэтому мне хватило времени только сказать моей милой мамочке Энжи, что я никогда раньше так не ценил, что она моет кастрюли и сковородки, как она всю жизнь это делала, ленивому старине мне, что ее кастрюли и сковородки бесконечно чище и меньше тех, что на адском судне, и купить билет на поезд в город Нью-Йорк, и отправиться туда со своим сложенным для колледжа чемоданом.
В следующем рейсе из Бостона, когда я был в Коламбии, п/х «Дорчестер» на сей раз вышел с полной загрузкой, с двумя или тремя тысячами американских солдат Сухопутных Сил, и его потопили в Баффиновом заливе подводным командованием Карла Дёница, и почти все солдаты и большинство членов экипажа «Дорча» погибли, включая Доблесть. Потом, когда я объяснял другу-писателю и рассказывал ему то, что мне об этом рассказывал в Новом Орлеане выживший сослуживец, что все мальчишки мам своих звали, он рассмеялся: «Типично!»
И вот он-то сачканул от оборонной службы США под предлогом гомосексуальности.
Вдобавок, конечно, то было судно, что ныне почитается и превращено в памятники (в Ветеранском Госпитале «Кингзбридж» в Бронксе, Н. Й., например), как судно, на котором – или на борту которого – отдали свои жизни и спасательные жилеты солдатам Четверо Капелланов: среди Четверых Капелланов было два протестанта, католик и еврей. Они вместе с кораблем и с Доблестью просто пошли на дно в тех ледяных водах, молясь.
Доблесть исчез.
Видели, как у кастеляна, ненавидевшего меня, шею срезало оторвавшимся спасательным плотом, в волнах.
Про негра, пекаря-патикуса, у меня нет точных данных.
Капитан Кендрик, этот пошел на дно.
