Пока нападающие университетской команды Коламбии ссали по-крупному возле бара «Уэст-Энд» на 118-й и Бродуэе, прямо на глазах у моей маленькой будущей жены Эдны («Джонни») Палмер, которая считала, что это потешно, я сложил свой чемодан и радио и поехал домой в Лоуэлл ждать, пока меня Флот призовет. Декабрь 1942-го. (У нее крутился роман с другим моряком, который пропихивал ее сквозь турникет в подземке, чтоб никель сэкономить.) Капитаном команды был теперь Чэд Стоун, и он, казалось, поглядывает в мою сторону с сожалением. Надоел мне Тэкери Карр, который в меня толкался своей каменной башкой в схватках за мяч. Какая же это огромная куча конского навоза, когда тебе не дают себя проявить. В критический момент. Серебряные гвозди в стружке.
Но одну штуку я забыл – когда Лу Либбл вызвал меня опять в Коламбию, я поехал Нью-Йоркской, Нью-Хейвенской и Хартфордской железной дорогой, или как она у вас там называется, из Лоуэлла на север в Нэшуа, а оттуда в Вустер, и потом в Хартфорд, Нью-Хейвен и т. д., с Папулей своим на буксире. У большого старого Папули с собой была книжка, написанная Уиллардом Робертсоном, старым хара́ктерным актером в кино, называлась «Высокая вода», или «Низкая вода», или еще как-то, история про сборщика ракушек на побережье, который спас девушку, не дал ей утонуть (Айда Лупино, у Папаши любимая девка из актрис) (с Жаном Габеном Французским), и пока Папаша храпел на своем старом железнодорожном сиденье, я прочел весь роман за двенадцать часов из Лоуэлла до Нью-Йорка. Теперь люди так больше не делают. Двенадцать часов в тусклом поезде со старыми проводниками и тормозными кондукторами, которые бегают и орут «Мериден!», а я читаю весь французский киношный роман целиком. И очень хороший к тому ж. Подумать только, нас не осаждали бортпроводницы авиалиний с улыбками из фальшивых зубов, приглашениями к какому-то незримому танцу, а оставили в покое, чтоб можно читать всю книжку… А наутро мы пошли в кабинет к Лу Либблу, и случилась эта ссора с Лу. Но где-то во сне у себя я вижу, что несу слишком много бремен, и другие люди спешат со мною рядом по пути к конечной железнодорожной станции. Я их прошу подержать мое пальто, или зонтик, или гандон, а они все время вежливо отказываются, и потому это значит, что я теперь иду по жизни с такими бременами, что столько не вынести. И никому до этого нет дела.
Но мой Па уже прочел этот роман и хотел, чтобы я изучил его под бурыми огоньками того старого вагона, пока тот дребезжал себе по Новой Англии… задумайся об этом на секунду, когда вступаешь в Братство Железнодорожных Кондукторов. БЖК.
Не ООПЖД[38] тебе.
И вот мы с Па разделались с Нью-Йорком, и я возвращаюсь в Лоуэлл ждать, как я уже сказал, чтобы меня призвали на Флот, и когда меня вызывают наконец, я уже подхватил краснуху, то есть в натуре, прыщи по всей спине и рукам, и очень мне плохо. Я пишу Флоту записку, и они говорят, жди две недели. Я снова дома с Ма и начинаю аккуратно от руки печатными буквами писать прекрасный такой маленький роман под названием «Море – мой брат», который как литература срань, а как рукописные буквы очень красивый. Я в доме снова один со своим карандашом для печатных букв от руки, но очень болею германской этой корью. Тогда, вообще-то, ее целая эпидемия вокруг бушевала. Флот во мне не усомнился. Но на следующей неделе, когда я вновь поправился, еду на поезде в Бостон на Флотскую Авиабазу США, а меня там крутят в кресле и спрашивают, не кружится ли голова. «Я не слетел с катушек», – говорю я. Но меня ловят на замере высоты. «Если вы летите на восемнадцати тысячах футов, а уровень высоты таков-то и там-то, ваши действия?»
«Откуда мне нахрен знать?»
И так меня увольняют из высшего образования в колледже и предписывают сбрить лохмы, с салагами в Ньюпорте.
Что было не так уж плохо, только им всем по восемнадцать, а мне вот двадцать один.
Ну и груда зануд, все болтают только о своих прыщах или подружках,
Кормили неплохо. Но когда я провел тот месяц дома с краснухой, сочиняя «Море – мой брат», я все время играл себе Пятую симфонию Шостаковича и теперь уже стал прямо избалован. Все эти казаки, гарцующие на пони по степям. Вместо этого я тут оказался с парнями, орущими во Вторых ротах: «Шире шаг, шире шаг, ать два», – и шагают себе мимо в своих вязаных шапочках и бушлатах.
