Шанин вновь зашагал по кабинету. Ему вспомнился эпизод — это было спустя два или три месяца после его приезда в Сухой Бор. Трест выполнил план, выполнил чуть ли не впервые (в тресте тогда было меньше двух тысяч человек!). Шанин, Волынкин и еще несколько человек: Замковой, Корчемаха, — поехали на пленум райкома (не в город, а в район входил тогда трест). На переправе застряли (катеров у треста еще не было, ездили на «газике» и на лодке перебирались в райцентр). Волынкин сходил в лавку, принес водки, разлил в стаканы (попросил в избе у лодочника), произнес тост: «За то, чтобы всегда ездить в райком с выполненным планом. Уж очень скверно, когда критикуют!» Шанин стакан не взял: «Не пью, организм не принимает. А вы пейте, — призывал он всех, — не стесняйтесь!» Но все чувствовали себя неловко, он обидел их отказом. Волынкин заметил осуждающе: «Служба, значит, одна, а радости врозь». Он держал тогда себя на равных с управляющим, говорил, что думал, и вот так он понял Шанина. И все его так поняли. Шанин решил доказать, что они неправы, — ему нужно было доказать это. Он выпил, а потом корчился от боли в желудке и, обессиленный, уснул на траве и проспал начало пленума. Замковой и Корчемаха оставили его, а Волынкин ждал, пока проснется, опоздал вместе с ним, вместе с ним выслушал упрек Гронского, который был тогда первым секретарем райкома... После того случая прошло много времени, и работали они с Волынкиным душа в душу, и служба у них была одна, и радости и беды одни, никогда Волынкин не пошел против его воли, не учинил каверзы.
Шанин сел за стол, несколько секунд сидел неподвижно, потом набрал номер Чернакова.
— В конце месяца сдается новый дом. Меня одолевают очередники. Я бы попросил вас вместе с Дмитрием Фадеевичем прикинуть, кому из них дать квартиры.
— До того ли ему, Лев Георгиевич? — У Чернакова был удивленный, непонимающий голос. — Да и нам надо подумать, куда его пристроить.
— Он ведь собирается жаловаться, кажется? Успеем с пристройством, все еще может быть, Илья Петрович. У вас в запасе месяц, спешить некуда. Пожалуйста, посмотрите список с Дмитрием Фадеевичем.
Шанин положил трубку. Он знал, что Чернаков расскажет о его звонке Волынкину. Волынкин поймет, что это значит...
У Волынкина после бюро было такое состояние, словно его хотели лишить жизни. Являясь на работу, он говорил секретарше, что принимать никого не будет, и уединялся в кабинете, равном по размеру шанинскому, только стены были не вишневые, а под молодую светлую сосну. Часами сидел, навалившись на стол. В стекле на столе желтело отражение: глаза ввалились, сошли с желваков румяные овалы, седина с удлиненных висков продвинулась за уши...
Волынкин решал, что делать, как жить дальше. Он был убежден, что с ним обошлись несправедливо. Надо было жаловаться, но у него в груди холодело от мысли, что он должен против кого-то идти. Никогда в жизни всерьез Волынкин никому не перечил, а если все же появлялось в отношениях с кем-то непрошенное противоречие, то оно само собой как-то улаживалось. «Может, и сейчас не стоит лезть на рожон?» — думал он.
Потом к нему прорвался Крохин. У него начинался отпуск, и он не мог ждать: нужна была путевка.
— Звоню три дня — не соединяют! Пришел — не пускают! Ты что это прячешься? — кричал он, но маленькие глазки, глубоко запрятанные под плоским лысым черепом, охваченным полувенцом курчавых рыжеватых волос, улыбались.
Крохин был членом постройкома и держался с председателем запросто. Волынкин понял, что Крохин еще не знает о беде, и вдруг посвятил его в свои мысли и колебания — так хотелось кому-то излиться, высказать обиду.
— Это что ж получается? — язвительно сказал Крохин, выслушав Волынкина. — Диплом есть, значит, все ладно, диплома нет — катись колбаской? Я тоже без диплома, и мне укладывать чемодан? Что-то Рашов перегибает. Пиши, Митя, жалобу, тут и раздумывать нечего!
— А может, подождать, посмотреть, понимаешь ли это, какую работу предложат? Хорошую ежели, так не рыпаться.
— Что говоришь, Митюха? Тебя вся область знает! Дерись! Тому, кто дерется, цена-то больше! — Глазки Крохина зло сверкали. — Сними меня с работы — не представляю, как бы и домой явился да бабе с сыновьями сказал. Подумать страшно!
Он ударил Волынкина в самое больное место. В Сухом Бору знали, что жена предпостройкома намного моложе его, красавица, всегда на виду и что Дмитрий Фадеевич побаивается, как бы ее кто не увел.
Ответить на реплику Волынкин не успел, зазвонил телефон.
— Сейчас, Илья Петрович, — сказал он в трубку и начал копаться в бумагах, в беспорядке лежавших по всему столу. — Приглашают в партком, понимаешь ли это, со списком на заселение нового дома. Только мне сейчас и делов, что списки утрясать!.. Я сбегаю, а ты посиди, я ненадолго.
Вернулся Волынкин повеселевший: глаза словно выбрались из ям поближе к переносью. Бумаги он не положил, а хлопнул обеими руками на стол.
