— Дело решенное, понимаешь ли это, пишу жалобу! Сам Шанин не велел спешить. Илье Петровичу сказал, что все, дескать, может перемениться. — Он вынул чистый лист бумаги, взял из массивного бронзового прибора перо. — Сочинять будем вместе. Свой ум хорошо, а ежели есть ум и у друга, то еще надежней.
Когда жалоба была написана, Крохин посоветовал:
— Жене покажи, пусть подшлифует, писатели мы с тобой аховые. Увидят запятую не там, где надо, сразу вывод, грамотеха не та, правильно освободили... И начинай готовиться к комиссии — проверять ведь будут жалобу твою, знаешь законы. Поговори с членами парткома, постройкома: обидели, мол, незаслуженно...
Вечером за Волынкиным по обыкновению подошла машина. Постройком своего транспорта не имел, и Шанин установил, чтобы Волынкина увозил домой и привозил на работу первый заместитель управляющего Друкер. Полный барственный Друкер сидел рядом с шофером молча. Он уже знал о решении бюро и чувствовал себя неловко: утешать? как тут можно утешить? — поэтому сделал вид, что понятия ни о чем не имеет, едет и думает о делах. Волынкин тоже сделал вид отрешенной задумчивости.
Он думал о том, что должен показать письмо Дине, но все в нем противилось этому. Он не мог представить себе, что скажет жене, как будет смотреть ей в глаза. Дмитрий Фадеевич придерживался правила держать жену подальше от своих забот, тем более забот черных. Так сложилось еще в те времена, когда он, сорокалетний мужчина, овдовев, женился на восемнадцатилетней девушке. Она смотрела на него снизу вверх, таким значительным человеком он ей казался, и он поддерживал это представление о себе — для нее у него всегда все шло лучшим образом. С годами многое изменилось. Дмитрий Фадеевич стал в чем-то чувствовать превосходство Дины — в чем именно, он не смог бы сказать, — это еще более побуждало его держать жену подальше от своих горестей. И вот сейчас ему предстояло сказать Дине, что он терпит крах; эта мысль была невыносимой.
Волынкин вошел во двор, он жил в собственном доме, большом, обшитом досками, три окна весело смотрели на реку. Из-под крыльца, загремев цепью, выбрался пес, приветственно гавкнул хозяину. Дверь была на замке, Дина еще не пришла с работы; это обрадовало Волынкина. Он взял под тряпичным ковриком на крыльце ключ, медный, массивный, переступил выскобленный добела порог.
Волынкин переоделся по-домашнему, натаскал дров и затопил печь в гостиной (Дина любила, чтобы в доме было тепло) и плиту на кухне; начистил картошки, вытащил из холодильника мясо и отбил котлеты.
Дины все не было, Дмитрий Фадеевич съел котлету и вышел на крыльцо покормить собаку. Возле дома через дорогу у крыльца стоял пожилой человек в валенках. Он помахал Волынкину рукой. Дмитрий Фадеевич поздоровался и подумал, что можно показать жалобу соседу; он учитель и приходится дальним родственником, так что болтать направо и налево не станет. А Дине пока лучше ничего не говорить.
— Я, понимаешь ли это, голову ломаю, с кем посоветоваться, — сказал он, пожимая соседу руку. — А чего ломать, лучше тебя никто не посоветует! Лишних ушей у тебя дома нет?
Он показал соседу жалобу, тот, прочитав, ошеломленно посмотрел на Волынкина.
— Вот так-то оно, — жалобно сказал Волынкин. — Но мы еще посмотрим! — добавил он бодро и попросил: — Ты, милок, получше посмотри, как там с запятыми-то, все ли правильно?
Переписав еще раз жалобу, Дмитрий Фадеевич сходил на почту и отправил ее. Положив квитанцию в карман, он пробормотал: «Рубикон, понимаешь ли это, перейден». До последней минуты Дмитрий Фадеевич в глубине души продолжал сомневаться, надо ли жаловаться. Теперь он почувствовал какое-то тревожное облегчение.
Когда он вернулся, Дины все еще не было. Не отпирая двери, Дмитрий Фадеевич пошел к тетке за сыном; он надеялся, что, может быть, встретится там с женой. Но тетка спросила:
— Все на тебе ездит, сама-то где?
Он сразу сник. Тетка, заметив это, поддела:
— Смотри, Митя, молода жена — слаще красна вина... Доносишься с нею!
Дмитрий Фадеевич подхватил на руки сына и молча вышел.
— Куда она ушла? — спросил Вова. Взгляд его больших светло-коричневых — Дининых — глаз был настойчив.
— Я бы сам хотел это знать, — грустно признался Дмитрий Фадеевич, целуя сына в худенькую щечку.
Вова почувствовал его настроение, сказал:
— Она скоро придет, не плачь. — Он сказал эти слова таким же тоном, каким сотни раз говорил их, успокаивая сына, отец.
— Хорошо, понимаешь ли это, не буду, — пообещал Дмитрий Фадеевич и снова поцеловал Вову.
Он уложил сына спать, разобрал свою постель, но не лег, а сел в кресло возле окна, погасив свет. Он сидел и ждал, и для него не имело в эту минуту значения ни возможное смещение с должности, ни жалоба, которая могла сохранить ее за ним. Он сидел и ждал, все в нем было напряжено, вот сию минуту лопнет что-то в душе и вырвется наружу криком... Дмитрий Фадеевич услышал вдали торопливый стук каблуков: это шла Дина, он за квартал узнавал ее. Дмитрий Фадеевич лег в постель и сделал вид, что спит.
