– Если не боишься, можем после того, как поедим, пройтись. До темноты.
Максаков внимательно посмотрел на неё:
– Можем пройтись и когда стемнеет.
Варя покачала головой:
– Не стоит. По вечерам уже сильная роса. Ноги промочим.
– Это кладбище небольшое, – сказала Варя, когда они медленным шагом шли в сторону кладбища по пыльной сухой дороге. – Есть ещё одно – на другой стороне, за речкой. Ты и сам видел, что Кисловку речка пересекает.
Они вошли на кладбище и принялись бродить среди могил.
– Не знаю, что нас сюда тянуло, – произнесла Варя. – Почему мы так любили разглядывать памятники и читать на них надписи? Довольно специфическое увлечение, правда?
– Совсем ещё девочка, – сказал Феликс, остановившись возле могилы, огороженной низкими железными цепями на маленьких столбиках, и глядя на серую плиту, на которой была выбита надпись: «Алёшина Татьяна Дмитриевна. 1970–1985».
– Здесь похоронена Танечка, дочка Анны Ильиничны, – сказала Варя. – Она утонула. Дитя, зачатое в грехе, как говорит тётя Аня. – И, увидев удивлённый взгляд Максакова, пояснила: – Анна Ильинична родила её от женатого мужчины. Она тогда только школу окончила и в город приехала к старшей сестре, то есть к моей бабушке. Бабушка уже окончила институт и была замужем. Она помогла Анне Ильиничне подготовиться к экзаменам, и та без проблем поступила. Осенью начались занятия, и вскоре Анна Ильинична приглянулась одному из преподавателей. Очень он девчонок любил, совсем молоденьких. Бабушка моя остерегала сестру от этого человека, но тётя Аня была упрямой девушкой и ничьих слов слышать не хотела. Она думала, что сестра оговаривает её избранника. Напрасно. Потому что пришлось ей вернуться к родителям и растить дочку одной. Замуж она так и не вышла, а Танечку потеряла. Иногда Анна Ильинична говорит, что дети, рождённые вне брака, всё равно несчастны в жизни.
– А этот мужчина, отец её дочери, не помогал ей? – спросил Максаков.
– Нет. Хотя если бы его заставили выплачивать алименты всем внебрачным детям, ему бы просто не хватило зарплаты.
– А что, их у него было много?
– Достаточно. С одной из них я училась в одном классе. – Варя невольно улыбнулась. – Не поверишь, у этого человека рождались одни девочки.
Они немного помолчали, а затем Варя сказала:
– Ну что, пойдём назад?
– Да, нужно возвращаться, – кивнул Максаков. – Мне пора ехать в город.
«Ну, вот я и получила ответ на свой вопрос», – подумала Варя.
– Фирме, в которой я работаю, предложили реставрацию одного интересного здания, – неожиданно произнёс архитектор. – В нём много лет была коммуналка. Но теперь жильцов расселяют. Осталось несколько семей. Мы с коллегой начали работу над проектом, и вот сегодня утром, когда я уже ехал сюда, мой товарищ позвонил и сообщил, что нашёл старый чертёж архитектора, спроектировавшего это здание. На этом чертеже указан лифт, которого нет.
– Что это значит? – не без труда справившись с разочарованием, спросила Варя.
– Это значит, что в одной из стен дома может быть спрятан дореволюционный подъёмник. Мы договорились сегодня вечером поломать голову над этой загадкой.
Они вернулись к дому Анны Ильиничны и подошли к машине.
– Я очень благодарна тебе за помощь, – сказала Варя.
Максаков улыбнулся в ответ.
– А в следующую пятницу ты тоже будешь копать здесь картошку? – спросил он.
Варя засмеялась и покачала головой:
– Уверена, Анна Ильинична постарается докопать её. Она не любит растягивать дела.
– Вот и хорошо, – весело произнёс архитектор. – Дело в том, что на этой неделе будут проходить разные торжества по случаю столетия со дня рождения моего деда. В среду я буду участвовать в телевизионной передаче, посвящённой ему, а в пятницу состоится открытие мемориальной доски на доме, где он прожил много лет. Сейчас там живёт моя тётя, я тебе о ней уже говорил. Так вот после открытия Ирина Николаевна устраивает обед для небольшого круга людей. Мне было бы приятно, если бы ты согласилась побывать вместе со мной на открытии, а потом подняться к ней на обед.
Варя глубоко вздохнула.
– Ну, раз ты помог сегодня моей тёте, то почему бы мне не отобедать у твоей? – сказала она. – К тому же я никогда не присутствовала на открытии мемориальной доски.
Действительно, гостей у Ирины Николаевны Максаковой, высокой стройной женщины лет семидесяти, с красивыми тёмно-серыми глазами, было немного – всего десять человек. Все они сидели в гостиной, обставленной мебелью красного дерева и украшенной картинами и лежавшим на полу персидским ковром с чудесным богатым орнаментом, пока хозяйка хлопотала на кухне, завершая последние приготовления. Среди приглашённых находилась не только Галина Сергеевна, но и та самая Моника, о которой она упоминала. Это была очень худая голубоглазая блондинка с острым подбородком, лет сорока пяти, сидевшая в кресле со скромно сложенными руками на правом колене. Временами на её тонких губах появлялась снисходительно-ироничная улыбка, свидетельствовавшая о том, что Моника не одобряет высказывающегося гостя, но особенно часто улыбка стала появляться, когда речь зашла об отце Феликса.
