Тураи посмотрел в лицо Ани: после насилия, которое учинил над храмовыми служителями наместник, его почти ужасало такое спокойствие, недоступное простым смертным. Вероятно, посвятившие себя Нейт забывали, что значат человеческие привязанности. Тураи оставил своего бога достаточно давно, чтобы вспомнить, что такое быть человеком; хотя годы, проведенные в храме, навсегда отделили его от других.
- А как же это? - спросил египтянин, коснувшись своей бритой головы.
Судя по лицу Ани, верховный жрец двояко истолковал эти слова.
- Никто из рабов не посмеет о тебе говорить. А твой облик… думаю, мы найдем тебе применение, когда ты покинешь город.
Тураи осталось только поклониться. Его наполнила благодарность, несмотря ни на что; он знал - в том, что он до сих пор жив, нет никакой его заслуги, а только неизреченная милость богов.
- Скоро мы выйдем на солнце, - понизив голос, сказал он сыну. Ответная улыбка Исидора, как бледный луч, обрадовала его; мальчик был совсем неприхотлив. Правда, как и сам Тураи, малыш рос одиночкой, которому было вполне достаточно самого себя: но так уж складывалась его судьба, что искать общества других детей для него было смертельно опасно.
Тураи переселился в хижину, где обстановка была нищенская, однако ему были предоставлены письменные и молитвенные принадлежности. Папируса оказалось достаточно, и Тураи принялся сочинять записки - иератическим письмом, тут же переводя на греческий язык. Это помогало мужу Поликсены временно забыть о страхе перед будущим; а также заглушить ощущение своей бесполезности и сознание ошибок, которое грызло его все сильнее. Иногда Тураи оглядывался на сынишку, игравшего на пороге хижины, - Исидор, сидя на корточках, возился с камушками и глиняными зверями и казался довольным, пребывая в мире своих фантазий.
Тураи порою посматривал на водяные часы, стоявшие перед ним на столе, но скоро потерял счет времени. Три раза в день ему и сыну приносили простую еду и воду; но работа, которую Тураи задал себе, требовала полного сосредоточения. Бывший жрец блуждал мыслями в своем прошлом, казавшемся теперь таким же далеким, как и прошлое Та-Кемет, - начиная с молодости, когда храм Хнума в островном городе Абу* близ южной границы страны, в котором Тураи служил, пережил нашествие Камбиса. Да, тогда огромное азиатское войско, двинувшееся на завоевание оазисов и богатой золотом страны Нуб, дошло до первых порогов великой реки и далее, но воинов остановили голод и песчаная буря. Прорвавшиеся в город солдаты Камбиса, которых увидели дозорные с крыши и стен древнего дома бога, были слишком измучены, чтобы сломить защиту храма.
Тураи помнил, что, помимо стражников, тогда все крепкие телом жрецы вооружились ножами; а те, кто был обучен охотиться в детстве, метательными палками и луками. Он помнил это, потому что сам поднимался на плоскую пышущую жаром крышу с луком в руках и застрелил двоих персов, пытавшихся отыскать брешь в стене… Он помнил это, потому что в тот день совершил свое первое убийство.
Персы отступили, но вскоре вернулись со свежими силами, разведав Та-Кемет до ее истоков. Абу был городом, богатым слоновой костью и золотом, река в этой области разливалась едва ли не обильнее всего; и персы захватили остров и укрепились на нем. Храм Хнума устоял, но Тураи вскоре покинул его и отправился в Небит, город севернее Абу, которого не коснулось азиатское завоевание. Значительная часть Юга осталась свободной и по-прежнему жила так, как было заповедано от времен богов. На Юге жрец Хнума родился, и там провел свою молодость; но жизнь в конце концов свела его с иноземцами, народами моря…
Он поступил на службу к ее величеству Нитетис и вместе с экуеша - греком Менекратом отправился в каменоломни Сиене добывать камень для ее священных статуй, украсивших поминальный храм царицы. Благодаря этому первому греку, скульптору, ставшему его другом, Тураи в конце концов познакомился с Поликсеной: своей последней царицей, женой и матерью своего сына.
Тураи работал несколько дней почти не поднимая головы; Исидор редко отвлекал его внимание, возясь на полу со своими игрушками и что-то приговаривая. Но однажды, оглянувшись, египтянин не увидел ребенка.
Его пронзил страх. Тураи выронил палочку для письма и, вскочив с табурета, метнулся к выходу из хижины; солнечный свет, ослепивший его, и взрывы детского смеха, доносившиеся со стороны жилищ рабов, показались ему издевательством. Сына Тураи нигде не было: хотя он всегда оставался в пределах видимости, и отец наказывал ему не уходить далеко…
Египтянин уже хотел, махнув рукой на безопасность, броситься на поиски Исидора, громко зовя сына; но тут увидел Ани, направлявшегося к его дому. Верховный жрец в первый раз посетил его в новом убежище. И Ани вел за руку мальчика.
Пристыженный и охваченный облегчением, Тураи чуть не бросился им навстречу; но опомнился и отступил назад, в хижину. Войдя через некоторое время следом, Ани легонько подтолкнул Исидора к отцу.
