- Нет! Нет, не жалею, - твердо повторил он, качая головой. – Я даже рад, что ничего не знал о моей сестре до сих пор, - прибавил он; и понял, что так и есть. – Возможно, я не решился бы на подобное дело, если бы не считал ее по-прежнему своей!
Ани улыбнулся.
- Ты мудрый человек… Ты говоришь то, что надлежит сказать, а под этими благородными словами бездна печали и гнева, как у всякого мужчины. Но ведь ты знаешь, каковы женщины и их постоянство!
- Да, к сожалению, - с тяжелым вздохом ответил Тураи. – Я ее не виню, я понимаю, чему она подверглась… и продолжает подвергаться, - прибавил он глухо, не поднимая глаз. – Но теперь Поликсена сама жаждет изменить всему, что было, во имя персидской правды… разорвать то, что неразрывно!
- Однако ей это не удастся, - заметил Ани, поднимаясь и расправляя свое длинное платье. – Как не удалось забыть обоих своих мертвых мужей, которых она любила до тебя. Ты же должен отныне думать о ней только как о царице… иноземной царице.
Тураи кивнул. Не желая больше откровенничать, он молча поднялся и, опустив Исидора на пол, преклонил колени перед Ани. Старый жрец коснулся его лба.
- Теперь я оставлю вас… вам принесут все, что нужно. Я приду завтра.
Он посмотрел поднявшемуся Тураи в глаза.
- Молись и жди, и, может быть, для тебя и для нее еще все переменится… это не пустые слова, - прибавил Ани. – Я в самом деле думаю, что еще всякое возможно.
Тураи поклонился. Стоя прямо и молча, он проследил, как Ани вышел, а за ним его помощник, державший факел; пока Ани говорил со своим подопечным, младший жрец зажег медную настольную лампу в виде головы барана. Когда жрецы покинули комнату, толстая монолитная дверь повернулась, встав на место: точно дверь в погребальную камеру, которую вот-вот замуруют.
Узник опустился на колени и крепко прижал к себе сына.
В то время как Ани и Тураи говорили в подземной камере, Каптах дожидался приема в саисском дворце – прибыв в город под вечер, до утра вельможа почти не сомкнул глаз, обдумывая, что может сказать Ферендату.
Страх, что его сочтут соучастником убийства, был огромен - но еще больше Каптах боялся, что его обвинят в преступлении, если он затаится: египтянин понимал, что тогда пощады ему не будет. И когда утром Ферендату дали знать о просителе и он пригласил Каптаха к себе, египтянин рискнул, выложив персидскому наместнику все, что было ему известно.
Выслушав египтянина в большом удивлении, Ферендат спросил:
- А откуда мне знать, что ты не помогал своему слуге?
Каптах, стоявший на коленях, развел руками и рассмеялся: ужас подстегнул его дерзость.
- Господин, разве я враг себе и своей семье? Разве я не вижу, кому боги отдали власть над Черной Землей? Этот изменник никогда не был мне слугой, он всегда оставался мужем царицы и мнил…
- Он был ее мужем, а ты, зная это, взял его к себе в услужение, - перебил Каптаха Ферендат. Не отличавшийся великими способностями, этот перс, однако же, был сообразителен. Каптах, весь похолодев, опять грянулся ниц.
- Я взял его, господин, из милосердия… Я был мужем царевны Ити-Тауи, которую воспитала эта женщина, и надеялся на благоразумие Тураи и его жены… Я никак не думал!..
Ферендат поморщился, глядя на униженные поклоны египтянина; но сомнение покинуло его сердце.
- Хорошо, встань, - досадливо сказал он. - Я тебе верю.
Каптах медленно распрямился, положив руки на колени, укрытые складчатым одеянием, и глядя на правителя во все глаза: сурьма размазалась по его одутловатым щекам.
- Господин?..
- Но этот Тураи будет схвачен тотчас же, - обещал перс.
Каптах вдруг необыкновенно оживился: он подполз к тронному возвышению на коленях и прошептал, припав к ступенькам:
- Поторопись, господин! Мальчишка этого слуги - ребенок царицы Ионии… Может быть, ты пожелаешь умертвить отца и оставить в живых сына?.. Он способен…
Ферендат рассмеялся, подняв руку.
- Я понял тебя, встань! Встань, - с удовольствием повторил он, и Каптах наконец грузно поднялся, отряхивая передник. - Я так и поступлю. А ты подождешь здесь, пока преступник не будет схвачен.
Каптах побледнел: на такое он не рассчитывал. Но к нему уже подступили стражники, и египетский сановник вынужден был покориться. Его увели.
Вначале персидский наместник, казалось, проявил к египтянину милость; но после того, как воины, направленные в дом Каптаха для обыска, вернулись ни с чем, Ферендат необыкновенно рассвирепел.
Может быть, не явись Каптах с повинной, Ферендат разъярился бы меньше. Он счел поведение египтянина уловкой… а может, просто жаждал выместить на нем свою досаду: имущество Каптаха было отнято в пользу государства, всех женщин, детей и слуг его дома наместник отдал на поругание солдатам, а самого Каптаха обезглавили. Тело его и голову бросили в уличный нужник. Вероятно, поступить подобным образом с египтянином, который так заботился о посмертной участи своей плоти, было для Ферендата особенным удовольствием…
