- Ты найдешь дом Каллирои? В Афинах всякий скажет тебе…
- Конечно, - Диомед кивнул, и темные глаза его загорелись жаждой приключений. Рассказы о войнах все еще звучали для него Гомеровыми преданиями. Фиванец улыбнулся; он вышел из воды и, присев, обулся. Потом выпрямился, золотоволосый, осиянный закатным солнцем.
- Я бы пошел с тобой и в Ионию… Нет, я пойду с тобой! И мои братья тоже!
Никострат кивнул, но промолчал. Как долго еще будет откладываться общегреческая война, на которую так надеется и которой так страшится Мелос?
“Хотел бы биться с тобою плечом к плечу… чтобы ничто не сделало нас врагами”, - писал иониец, наконец обретший свое царство.
Договорившись о новой встрече, друзья распрощались и пошли каждый своей дорогой. Никострат шагал, торопясь домой: он опасался за Эльпиду всякий раз, когда оставлял ее одну в доме покровителя, и блестящая догадка Диомеда звенела у него в голове… Хорошо безженному фиванцу было умничать!
Заслышав в коридоре шаги мужа, Эльпида выбежала навстречу.
- Никострат! Эхион пытался… то есть он вошел в нашу спальню со своим рабом, и… - задыхаясь, проговорила жена.
Никострат стиснул ее руки в своих, прерывая речь.
- Я знаю! Письмо? - понизив голос, лаконец кивнул в сторону стола, видневшегося через приоткрытую дверь.
Эльпида кивнула.
- Он оставил его тебе, но был так зол… Я пыталась остановить его…
Никострат благодарно поцеловал жену.
- Ты сделала как нельзя лучше! Я отправлю это послание, не бойся.
В его серых глазах Эльпида прочла намек, утишивший ее тревогу. Она знала, что Никострат ходил встречаться с фиванцем, и догадывалась, зачем.
Когда на другой день приехал вестник, Никострат отдал ему письмо; и сумел поговорить наедине, убедив подождать более содержательного ответа. Иониец остался весьма недоволен, сказав, что корабль не может ждать бесконечно; но согласился вернуться через две декады.
Диомед отправился в Афины с письмом для Калликсена. Хотя флотоводец никогда не видел почерка Никострата, оно могло придать вес словам юноши.
А Никострат на другой день, стоя в карауле у храма Аполлона Исменийского, думал - не осенние ли шторма помешали Калликсену подать о себе весть. Ведь ему нечем было жить в Афинах, старшие братья забрали все отцовское наследство; а то имущество, что моряк добыл торговлей и, может быть, пиратством во враждебных краях, он растратил на нужды города… Еще неизвестно, дали ли ему пустить эти деньги на усиление флота!
Проводив Никострата в Фивы и обещав ему помощь, Калликсен вынужден был снова отправиться в плавание и, может быть, сгинул… Неверна судьба моряка…
Диомед, вернувшийся через двенадцать дней, подтвердил догадку друга. Он, однако, немало обнадежил спартанца.
- Афиняне строят флот, - рассказал юноша. - Тридцать новых кораблей на верфи в Пирее*, я видел своими глазами, а за зиму построят еще… И поговаривают о войне, я сам слышал… Хотят освобождать Ионию!
Никострат победно улыбнулся; но тут же улыбка исчезла.
- А что Калликсен?
Диомед взял друга за руку.
- Он отправился в плавание к ионийским островам, и его нет уже третий месяц… Я был у его матери, и она сказала мне! Я сожалею…
И тут Никострат заметил что-то странное в том, как фиванец держится: он стоял слишком прямо и иногда на лице его мелькало выражение боли. Рука Диомеда была лихорадочно горячей.
- Ну-ка повернись, - сказал спартанец.
Диомед моргнул и покраснел, будто его застали врасплох; но потом повернулся к товарищу спиной. Осторожно запустив руку фиванцу за шиворот, Никострат нащупал под грубым плащом и хитоном свежие рубцы от розог. Диомед непроизвольно дернулся, а Никострат сжал губы.
- Это отец тебя?..
- Да, - отозвался юноша, не оборачиваясь. - Допытывался, где я пропадал и в чем солгал… Угрожал, что лишит меня наследства!
- И что? - воскликнул Никострат.
Диомед повернулся; он сумел улыбнуться.
- Ничего, я отоврался… Сказал, что ездил в Коринф повеселиться с друзьями… Денег я мало спустил, так что меня простили.
Никострата замутило от сознания собственной вины: хотя он понимал, что другого выхода не было. Его следовало бы немилосердно выпороть на пару с другом, как делали в Спарте; но сын ионийской царицы всю жизнь жил, не подчиняясь никакому греческому закону, кроме своих собственных несчастливых обстоятельств.
- Прости, - только и сказал он.
- Ничего, - ответил Диомед.
Фиванец посмотрел Никострату в лицо.
- Ты знаешь, если твой дядя не вернется… Если слухи о войне правдивы, мы с тобой все равно сможем уйти и присоединиться ко всем, чтобы сражаться в Ионии: тогда тебя никто не спросит о твоем имени и родстве! Наверное, это будет весной!
“Да, - мрачно подумал Никострат. - И никто не поставит меня впереди, никто не даст мне воинов, чтобы я защитил мать, - и кто из наших придет к ней на помощь без Калликсена? Возможно, я сойду на ионийский берег, только чтобы узнать о ее гибели!”
Они с Диомедом посмотрели друг другу в глаза, а потом обнялись. Никострат прижал фиванца к себе своими мощными руками, стараясь не задеть его ран.
- Я буду рад сражаться рядом с тобой. Я горжусь, что узнал тебя.
- И я, царевич, - откликнулся Диомед.
