Мелос уже был рядом и поддержал ее. Мануш, внимательно оглядев обоих эллинов, поклонился и быстрым шагом покинул зал.
- Ты можешь сейчас идти? - спросил иониец, ощутив, как царица навалилась на него.
Не отвечая, Поликсена двинулась вперед. Мелос и в самом деле еще не видел Никострата, и поговорить они могли только теперь - завтра, возможно, будет поздно.
Никострат уже не спал - он сидел в постели, со свежей повязкой на голове, одетый в хитон: видимо, он отказался лежать. Однако набрался разума достаточно, чтобы теперь не пытаться геройствовать. Услышав приближающиеся шаги и стук палки, спартанец повернул голову к своим гостям, и слабая улыбка тронула его губы.
- Я начинаю узнавать тебя по этому стуку, - сказал он царице. - Мой сын ходит с такой же подпоркой, представляете?
Поликсена опустилась на стул, и только тогда смогла улыбнуться в ответ.
- Я уже и сама привыкла к ней.
Несколько мгновений все трое молчали; и враждебности в этом молчании не было. Они попросту не могли себе позволить подобного.
Никострат первым нарушил тишину.
- Сильно болит, мать?
- Болит, - ответила Поликсена. И было ясно, что речь не только о недавней ране.
Никострат коснулся ее локтя… это заменило все сочувственные слова. А потом впервые посмотрел в лицо Мелосу.
Иониец улыбнулся, открыто и счастливо рассматривая друга.
- Я так рад видеть тебя живым!
- И я рад, - сказал спартанец. Он с некоторым опозданием ответил на улыбку. В конце концов, в том, что он попался в плен, его вины действительно не было.
Двое родичей обнялись. Потом Мелос присел на кровать к Никострату.
- Греки отступили, - сказал он после некоторого колебания. Иониец пока не решался вдаваться в подробности. Поликсена замерла, ожидая ответа сына…
Никострат долго молчал, не поднимая глаз.
- Я должен был бы умереть со стыда, снова попав в этот дворец. Умирать со стыда каждый миг, - наконец произнес он с усилием. - А я как будто одеревенел изнутри и ничего не чувствую…
Поликсена, не удержавшись, схватила сына за плечо и встряхнула.
- В этом мире слишком много причин умирать, кроме стыда и уязвленной гордости! - воскликнула она. - Твоя смерть найдет тебя, не бойся! Неужели ты в самом деле хотел бы, чтобы это было зря?..
Никострат медленно покачал головой.
Он вдруг встал и двинулся к открытому окну; но, сделав несколько шагов, опустился на пол от слабости. Молодой воин схватился за лоб.
- Голова кружится…
Мелос, подоспев, помог другу подняться и вернуться в кровать. Никострат некоторое время отдыхал, сидя без движения.
- Ты нужен нам, - сказал Мелос.
Никострат кивнул, не поворачиваясь к нему.
- Это… наверное, разумно, - глухо сказал он. - Но я сейчас не могу… простите…
Поликсена слегка толкнула Мелоса посохом, и зять понял намек. Он встал, помогая царице подняться тоже.
- Нам пора. Мы… будем сообщать тебе новости, - сказал он побратиму. Поликсена поцеловала безмолвного сына в лоб, и они с Мелосом покинули спальню.
- Хорошо, что Никострат пока не в силах драться, - сказала царица вполголоса, когда они достаточно удалились. Мелос кивнул и усмехнулся.
- Это точно. А если придется драться, уже не из чего будет выбирать.
***
Потери греков были существенно больше, чем предполагали персы и ионийцы, и составили три тысячи за два дня. Вечером этого дня на берегу было сложено пять погребальных костров - сколько они могли себе позволить. На одном из костров, сложенном спартанцами, сгорел Эвримах, муж Адметы, погибший как герой: он забрал с собой две дюжины врагов…
Диомед стоял в толпе товарищей, слушая треск горящих сучьев, понурив светловолосую голову. Со всех сторон доносились стоны тяжелораненых, которые были особенно отчетливо слышны в сумерках: казалось, сама земля, напоенная кровью, жалуется многими голосами. Диомед тоже был ранен, но молодой фиванец пострадал более в давке, чем в бою: ему и многим другим даже не дали ввязаться в драку.
Основной удар приняли на себя лакедемоняне: Диомед сглотнул слезы, думая о друге, которого потерял в этом сражении. Юноша слышал, как имя Никострата повторяли в рядах греков, когда они добивали оставшихся на поле брани врагов и убирали мертвых, - и теперь еще слышал, с каким презрением имя сына Поликсены произносят выжившие спартанцы…
- Поверить не могу, что он предатель, - тихо проговорил Диомед.
- Предатель? Кого ты называешь предателями, мальчик? - вдруг прозвучал голос позади него. Фиванец, вздрогнув, обернулся: он не думал, что его услышат и поймут.
- Таких тут нет, - серьезно и сочувственно сказал афинский наварх, герой вчерашней битвы.
Диомед мотнул головой; ему пришлось сморгнуть слезы, чтобы разглядеть своего собеседника.
- Я не понимаю, господин…
Калликсен похлопал его по плечу.
- Скоро поймешь. И не отчаивайся заранее.
Он ушел, не давая Диомеду ответить, и заговорил со своими афинянами. Растерянный Диомед проводил флотоводца взглядом. Он не понял слов Калликсена - но мысль, что такой славный воин и почетный афинский гражданин на его стороне, приободрила юношу.
