Лелюшенко говорил отстраненно, словно несмышленому младенцу объяснял, но последние слова относились к стоявшим рядом генералам штаба. А высотка понемногу затягивалась дымом, еще две полосы тянулись от нее параллельно — это ставили дымзавесу уже по ветру. А минометы все били и били, не переставая, включилось уже несколько батарей ПМ — все они имели на срезе дула специальный предохранитель в виде кольцевой насадки, который препятствовал двойному заряжанию. Ими начали оснащать на производстве все минометы — «подрывы» прекратились, тут следует признать очевидный факт, что маршал Кулик на своем месте, в артиллерии прекрасно разбирается. А ведь минометный огонь, да еще такой плотный немцам явно мешает, танки стали отползать, отступая с выгодной позиции.
— Есть, так их в бога душу-мать!
Лелюшенко не выдержал, заматерился, не стесняясь в словах. Командарму только дай волю, уже бы залез в свой КВ-85 и рванулся в схватку. Но стоит рядом дисциплинированно, глаза горящие, внимательно смотрит. А бой начался, танки пошли в «рукопашную», если так можно сказать. Из-за дымной полосы, что пошла разрывами, появились «тридцатьчетверки» и стали буквально «вышибать» одного за другим «оруженосцев». Одна из «троек» взорвалась, огненная вспышка, и башню отшвырнуло в сторону…
— Ты откуда английский язык знаешь, Григорий, ведь все понимаешь, по глазам видно, когда переводчика слушаешь, — Сталин усмехнулся, покачав головой, со смешинкой в глазах, что делала его человечным что ли, лицо покрыто «рябью» оспинок, внимательно посмотрел на маршала.
Кулик встретил взгляд спокойно, пожав плечами, произнес:
— Так и ты, Коба, многое без перевода понимаешь, просто берешь дополнительное время на раздумье. И это правильно — с ответом никогда не нужно торопиться, зачем, если все надо обдумать хорошо.
— Строптив ты, Григорий, строптив — тот же характер, узнаваемый. И папиросу держишь как раньше, только на «Северную Пальмиру» перешел. То натура твоя из души прет, ее не скроешь, не смиришь.
Сталин снова усмехнулся, непонятным взглядом посмотрел, словно оценивая заново. Кулик встретил опять спокойно, сохраняя полное хладнокровие. Это была его четвертая поездка в Москву, но только эта проходила столь неофициально, на даче, тет-а-тет. При этом Иосиф Виссарионович сразу сказал, что они могут общаться просто, как когда-то в Царицыне, когда в восемнадцатом году отстаивали город от казаков атамана Краснова. «По-товарищески» побеседовать вечерком, так сказать. А до того Кулик встречал Уинстона Черчилля, прибывшего в Москву, и присутствовал на первом раунде переговоров, причем как вполне официальное лицо, с учетом того, что Молотова в кабинете не было, только их трое, да переводчик, причем англичанин. Второй переводчик из НКИДа молчал, только раз помог коллеге перевести русскую идиому Сталина правильно.
Григорий Иванович по просьбе Черчилля доложил обстановку на советско-германском фронте, ничего не скрывая, и ничего не приукрашивая, все как есть — Сталин специально заранее обговорил это. Так что Кулик в своей привычной, свойственной ему манере, работая с широкомасштабной картой, с карандашом в руках произвел полный разбор ситуации.
