Сумерки войны полностью

Да, идут тяжелые бои на Харьковском направлении, немцы отсекли южную ударную группировку из 2-й танковой и 6-й армий. Однако в настоящий момент войска «северной» группы пробивают «коридор». И вообще ситуация на этом участке фронте больше напоминает фигуру «инь-янь», настолько сплелись в «круговороте» противоборствующие стороны. Однако контрнаступление на широком фронте уже дало определенные результаты — немецкие танковые войска сильно обескровлены, резервов нет, потому удалось полностью освободить Крым, знакомый господину премьер-министру по истории «Восточной войны», что произошла много лет тому назад. Под Орлом и Курском Красная армия потерпела неудачи, но так и немцы там не особенно победили в июне, тоже понесли большие потери. И подытожил — идущие сражения на советско-германском фронте не позволили Гитлеру создать крупную группировку войск в Египте, и перебросить достаточное количество бронетехники на палестинское направление. Но говорить на эту тему не стоит — он там не был, чтобы сделать нужные выводы. Изящно увильнул, но Черчилль, этот старый прохиндей, а таковы все политики, все прекрасно понял, только на секунду веки смежил…

— Вот только здесь ты другой стал, — Сталин прикоснулся пальцем ко лбу. — Крепко тебя апоплексический удар шарахнул, очень крепко. Люди от него превращаются в детей несмышленых, память теряют, лопочут нечленораздельно. А с тобой странное произошло, очень странное.

Сталин остановился, достал из зеленой коробки «Герцеговина Флор» папиросу и закурил — к трубке он не прикасался, не набивал ее табаком по привычке, чтобы во время даже такой короткой паузы что-либо серьезное обдумать. К вину и коньяку оба не прикасались, Иосиф Виссарионович иногда пил воду из стакана, Кулик по обыкновению чай, душистый и ароматный, настоящий грузинский, а не «морковный» или травяной, как многие жители страны. Война вносила во все свои коррективы, но на Кубани и на Дону урожай убрали, так что голодной зимы не будет.

— У тебя ведь знания появились, Гриша, причем такие, каких ни у кого нет. И говоришь ты теперь иначе — Борис Михайлович до сих пор удивляется каждый день, говорит, что ты ему одного профессора напоминаешь, когда он в академии учился, еще при царе. Да и читаешь ты много, больше меня, книги стопками тебе таскают, благо в Ленинграде фонды богатые. Откуда у тебя такая тяга к знаниям появилась, Григорий, ты уж прости, но много лет тебя знаю, глупым тебя назвать нельзя, но недалеким вполне.

— Думаешь, меня подменили, и теперь самозванец вместо настоящего Кулика перед тобой сидит. Но так это исправить недолго, взять меня за жабры и в департамент Лаврентия отдать — ему не привыкать.

Маршал усмехнулся, страха не было, хотя находиться рядом со Сталиным было достаточно сложно. Ощущение харизмы властности, идущей от этого человека даже в «домашней» обстановке, действовало на нервы, давило на психику, хотя он сам ничем не показывал это.

— Дерзишь, — Сталин усмехнулся, но не зло, словно что-то обдумывая, — и это хорошо, Кулик ты настоящий. Но глаза потухшие, словно смерти перестал давно бояться. А так только в одном случае бывает, когда человек узнает что-то такое, что страшнее самой смерти. Вот и хочу понять, что с тобой на самом деле произошло. Ты ведь знаешь будущее, и оно тебя пугает намного больше, чем все то, что может с тобой случится.

— Знаю, Коба, знаю, — Кулик пожал плечами, словно их свело болью. И негромко сказал, смотря в сторону.

— Революцию ведь задумывают гении, проводят фанатики, а завершают подонки. И не пройдет полувека, как все и завершится, даже раньше. А все те, кто это сделают, уже к власти подбираются, а некоторые при ней находятся, но даже ты ничего сделать не сможешь, ибо они все твое порождение. Да что там — жизнь всегда иная, чем наши представления о ней.

Наступила тишина, но не тягостная, скорее противоречивая, как «сумерки» той самой войны, когда вроде бы все понятно, что происходит, но на самом деле совершенно неясно, куда события повернут.

— Не скажешь мне…

— Зачем, Коба знать то, чего уже быть не может. Я ведь максимум усилий приложил, чтобы выбраться из той ситуации, что сложилась в сентябре прошлого года на фронте.

— Не захотел, значит, чтобы миллион ленинградцев в блокаде голодной смертью погибло — ты ведь понимал, что такое Клим от меня не утаит. А ты думаешь, я этого хотел? Не думаешь, вижу — взгляд у тебя характерный, Гриша, натуру свою никуда не денешь. О многом догадываюсь, что с тобой произошло, но этим меня не удивишь, — Сталин как бы задрал подбородок вверх, показав на небо. — Я ведь в семинарии учился и в бога верую, хотя это и звучит странно. Понимаю, что многое ты мне не расскажешь, и допытываться о том у тебя не буду. Но на несколько вопросов ты ведь ответить можешь, нет у тебя такого запрета, я ведь правильно понимаю…