– Да, товарищ Первый, я не собираюсь возвращаться в Россию! И вовсе не из-за отца или по причине скрытой неприязни к твоим соотечественникам. В отце я вижу фигуру трагическую, но не родственную, а среди русских я нашел женщину, сына и брата. И марксизм-ленинизм для меня приемлем. В разумных, конечно, пределах. Например, с точки зрения покорения космоса. У меня нет тяги к деньгам, я знаю им цену. Трущев просветил. Я никогда бы не соскочил с поезда, если бы это зависело только от меня.
Я попытался образумить его:
– Ты советский гражданин, Алекс, тебе присвоили старшего лейтенанта. Наградили орденом!
– Крайзе тоже наградили. И что?..
Согласитесь, Николай Михайлович, удар был не в бровь а в глаз. Каюсь, я не сразу нашел довод, который смог бы повернуть ситуацию.
Удивительно, Николай Михайлович, мы беседовали исключительно по-русски».
«…паузы Алекс продолжил атаку. Он ввел в дело скрытые резервы.
– Скажи, Толик, скажи как брат, как мне поступить с Магди? Оставить здесь без всякой надежды увидеться в будущем или взять с собой в Москву? Чтобы оставить в заложницах у Лубянки?.. Надеюсь, тебе известно, какие волки там сидят?
И вообще…
Мне трудно говорить об этом и вовсе не потому, что я испытываю сомнения или мне позарез нужно твое сочувствие или одобрение. Прости, братишка, но у нас разные судьбы. Рано или поздно нам пришлось бы расстаться, но я не хочу, чтобы на тебя повесили мой побег.
Тебе не хуже моего известно, как дяди с Лубянки обращаются с ротозеями. Я никогда не прощу себе, если тебя обвинят в преступной халатности. С нарытыми у Майендорфа материалами никто не посмеет предъявить обвинение. Тебя встретят как героя».
«…в Москве расскажешь, как меня разорвало бомбой или снарядом. Надеюсь, Федотов и Трущев помянут меня добрым словом. Возможно, даже наградят посмертно, хотя вряд ли. В любом случае ты останешься чист, мое дело спишут в архив, и никто в целом мире не вспомнит о существовании такого бедолаги как имперский барон Алекс-Еско фон Шеель, он же Алексей Альфредович Шеель, советский гражданин и лейтенант НКВД, он же аноним в какой-нибудь заокеанской республике».
«…Как я должен был поступить, Николай Михайлович? Что я должен был ответить? Хотите верьте, хотите – нет, я был готов согласиться с ним. (Это признание и последующие антимонии в окончательном варианте я вычеркнул. –
Мы с Алексом были едины в том, что сразу после капитуляции в Германии начнется такая кутерьма, что нашим кураторам будет не до Шееля. Они начнут делить победу с союзниками, а также между собой – Берия с Абакумовым, вояки во главе с Жуковым с партаппаратом, промышленники со непререкаемым всевластием Вознесенского, то есть Госплана. Согласитесь в такой схватке Алексу с его биографией, да еще женой-баронессой, не выжить. Ему даже на нарах вряд ли найдется местечко.
А если он притащит с собой Магди?..
С такой германской предусмотрительностью, Николай Михайлович, не поспоришь.
Посоветуйте, как куратор, как старший товарищ, какие меры я должен предпринять к Шеелю? Пристрелить его и как ни в чем не бывало отправиться спасать Магди? А на хрена в таком случае спасать ее?!
Скажите, мог ли я поднять руку на брата, с которым мы три года укрывались одной шинелькой, украли Бора, сохранили жизнь Гитлеру, охмуряли Штромбаха, водили за нос Дорнбергера, фон Брауна, добыли документы у Майендорфа. Как я мог отделить себя от Алешки?..»
«…Он долго молчал, давая мне возможность переварить сказанное.
Потом признался:
– Насчет Магди Еско был на все сто прав. Будущее, поджидавшее ее в Советском Союзе, было, мало сказать, туманно… Неужели в угоду каким-то сверхбдительным бюрократам, навроде того, который сватал Крайзе на тот свет, я должен пожертвовать женщиной, спасшей мне жизнь?
Мы с Алексом никогда на заговаривали об этом, это подразумевалось само собой – если с кем-то из нас случится беда, другой позаботится о Магдалене. Не в смысле сожительства, а не оставит ее в беде. Я не испытывал к этой фрау никаких иных чувств, кроме братских. У меня есть девушка. Она обещала ждать меня. Скажите, как я должен был поступить?
– Эта девушка, часом, не Светлана? Она мне прохода не дает – требует, чтобы ей разрешили свидание с тобой.
– И что?
Я ответил не сразу.
– Значит, совесть не позволяет тебе оставить Магди в заложницах? А мою дочь?
– Что вы говорите, Николай Михайлович! Да я за Светку!..
– Во-во!.. За Свету не в грудь себя надо бить, а попытаться найти выход из непростой ситуации. О вас вспомнил Сталин, так что обратного хода нет. У всех нас. Либо грудь в крестах, либо…
– Опять согласие?
– Оно самое, товарищ Закруткин».
«…предупредил Толика.
– Заруби себе на носу – ты мне ничего о своих антимониях не говорил, а я не слышал. Держись прежней версии, ничего не знаю, попал под бомбежку, где Второй, понятия не имею. Ты меня понял?
– Так точно.
– Вот и хорошо. Теперь насчет согласия.
– С Шеелем?
