– Сестра сказала, что она умственно отсталая, – объясняет она им.
– А у тебя зубы как у лошади, – говорю я. – И мерзкий прыщ.
Остальные две ржут, а Катка говорит мне:
– Перестань.
– Я? Пусть они перестанут. Зачем вы нас обзываете? Мы просто едем в библиотеку.
Теперь они все три так заржали, будто это самая удачная шутка на свете.
– Эй, иди садись, – командует мне Катка, как будто она главная.
– Смотрите-ка, наш Кабанчик нанялась нянькой для дебилов.
– Я никакая не нянька, – отрезала Катка, могла бы вообще-то сказать, что и я не дебилка. К счастью, нам выходить, и девочки только выкрикивают нам вслед «кабанчик», и «отсталая», и еще что-то в том же духе.
Мы снова идем молча рядом, но от праздничного настроения не осталось и следа. Катка, кажется, вот-вот заплачет. Она шагает очень быстро.
– Подожди меня, ты слишком быстро идешь.
– Ну и не ходи за мной! – Она поворачивается ко мне и почти кричит.
Я останавливаюсь как вкопанная. Почему она так гадко со мной разговаривает? Я же хотела ей помочь, а она за меня даже не заступилась.
– Почему ты просто не могла сидеть и помалкивать?
– Я хотела тебе помочь! А ты им позволила меня обзывать.
– Меня они тоже обзывают, и что дальше? Ты только всё испортила. Я пришла к вам в гости, когда ты попросила, веду тебя к нам смотреть отвратительного паука, хотя у меня ужасный брат, только потому, что хотела тебя порадовать, а ты не могла просто посидеть тихо.
Это ужасно несправедливо, ведь я старалась ей помочь, а она на меня так мерзко кричит.
– Никуда я с тобой не пойду!
– Ну и не надо! Отлично!
– А ты не ходи больше на мое место в парке! – кричу я еще.
– Да плевала я на твой парк! Подавись им!
– Ты толстая!
– А ты умственно отсталая!
Потом я поворачиваюсь и ухожу, пусть она катится ко всем чертям. В какой-то момент я все-таки оборачиваюсь, Катка уже ушла, ее нигде не видно. Мне вдруг делается ужасно грустно. Наверное, это всё из-за птицееда, из-за того, что я его не увижу, а с чего бы еще?
Я возвращаюсь домой пешком, мама расспрашивает про паука, я, к счастью, в птицеедах хорошо разбираюсь, так что могу все выдумать, и только когда она спрашивает, как зовут Каткиного брата, я в замешательстве. Мама качает головой:
– Мили, ну ты и фрукт, – говорит она, но в хорошем смысле: просто, мол, я немного не от мира сего.
Потом я иду играть с черепахой и делать уроки, но мне все еще грустно, только тогда до меня доходит, что это не из-за паука. Но странно, ведь Катка не была моей настоящей подружкой, мы просто иногда встречались и даже не разговаривали толком. И она так противно на меня наорала. Правда, я на нее тоже. Я знаю, что толстым не стоит говорить, что они толстые, – это все равно что людей в очках называть очкариками, а людей без дома – бомжами.
На следующий день у меня как раз нет кружков, я прихожу на наше место и сижу там до самого вечера. Я представляю, как Катка придет, и я скажу ей, что она не толстая (хотя это и неправда), и мы снова будем дружить, пусть у нас это значит просто быть рядом.
Но Катка так и не приходит. Я жду долго, пока не начинает темнеть и мне не звонит мама: она сердится. Единственное, что было хорошего за день, это птенец сороки, которого я нашла в парке. Он совершенно не боялся людей и скакал за прохожими. А когда я его покормила, он потом вообще от меня не отлипал, перья у него на солнце отливали голубым. Вот только с ним я на какое-то время и думать забыла про Катку.
Я бы взяла птенца домой, но за пределами парка он только еще чуть-чуть поскакал и полетел за мной, а потом вернулся обратно.
На следующий день у меня кружок, и в парк я не иду, но еще через день я снова прихожу на наше место, а Катки опять нет. Но я ведь совсем не то имела в виду, я просто злилась. Конечно, она может сюда приходить, когда хочет, это вообще-то наше место, а не мое. И хоть мы почти не разговаривали, все равно, по-моему, мы дружили.
В конце концов я написала записку и оставила ее на видном месте, а по дороге домой подумала, что завтра можно зайти в библиотеку, ведь Катка часто туда ходит. Может, я ее там застану и мы снова начнем дружить. Жалко, что я раньше не догадалась.
На следующий день я только быстро забегаю на наше место, моя записка там так и лежит, буквы расплылись, так что прочесть ее уже невозможно. А потом иду к библиотеке, сажусь на лавочку рядом и наблюдаю, как люди входят и выходят. Мне сложно сосредоточиться на людях, даже голова начинает болеть, но Катки все нет. И вдруг я вижу знакомое лицо, я не сразу понимаю, откуда его знаю, но потом до меня доходит: это же тот самый маленький мальчик, которому я когда-то принесла шиншиллу.
Я подхожу к нему.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – говорит он, – я тебя не знаю и с незнакомыми людьми не разговариваю.
– Как поживает твоя шиншилла? – спрашиваю я, потому что мне правда интересно, как там его шиншилла. Мне немного стыдно, что я не поинтересовалась раньше, ведь все это было уже давно. Кажется, еще до каникул.
Но он вдруг набрасывается на меня, чуть не кричит:
– Откуда ты знаешь, что у меня есть шиншилла? Откуда ты знаешь?
– Ну… это же я тебе ее принесла.