- Мне казалось, - бормочу я слегка ошалело, - что мое изгнание из Межмирья – случайность и абсурд, результат нелепой промашки, помрачения. Но на самом деле я ушла сама - потому что полюбила тебя. Я давно полюбила тебя, задолго до того, как ты узнал обо мне. Я наблюдала за вашей деревней, и томилась в пустоте. Я живу от начала времен, и моя жизнь всегда была хороша и правильна. Почему же Межмирье вдруг стало таким пустым, а Мир – таким манящим? Почему я безответственно нарушила наше главное правило, которое блюла прежде – не вмешиваться в дела людей? Все просто. Потому что я полюбила тебя.
Я будто перерождаюсь от этого признания – признания ему и самой себе. Не привычно перекидываюсь, оставаясь собой, а меняюсь по-настоящему, своей сутью, своим составом. Мне кажется, что мое имя уже не подходит мне, что абсолютно другому созданию необходимо абсолютно другое имя.
Он не отвечает, лишь прижимает к себе мое тело, желая пропитать его своей кровью, прошить тонкой золотой нитью, и сделаться сущностью меня.
Мы сидим на песке, прижавшись плечами, переплетя пальцы. Солнце печет, и мне хочется искупаться, но не хочется шевелиться.
- Я бы женился на тебе, - говорит Хальданар серьезно, продолжая тему своего сна. – Но нельзя жениться, живя в ночлежке. Надо сначала накопить на дом, или хотя бы на комнату.
Мысль о ночлежке – длинной комнате с тремя десятками кроватей, стоящих почти вплотную друг к другу, на которых храпят работяги, чаще всего нетрезвые и неароматные – охлаждает пуще речной воды. Я не хочу возвращаться туда. Хальданар знает, что мне не нравится наша жизнь, поэтому вещает мне про «штиль», «упорно продвигаться», «не жалея себя» и «доберешься до цели». Я хочу отвлечься, и вжимаюсь лицом в его щеку. Я закрываю глаза, и глубоко вдыхаю. Мое дыхание вновь сбивается. Я нахожу в своем теле участки, которые раньше не привлекали к себе внимание. Там – напряженно, точно чего-то не хватает. Точно игнорируемое желание. Я знаю, что с этим делать, но только в теории. Я никогда не пробовала, и даже не представляла себя пробующей. На песке я вижу любимую васильковую стрекозу. Теперь это не стрекоза, а сущность плотских утех, и она ждет.
Я льну к Хальданару, а он отодвигается, и вновь меня бросает на стылые шершавые камни. Он смотрит глубоко и крепко, надавливая взглядом на лицо.
- Нельзя до свадьбы, - говорит он.
Я смеюсь:
- Можно!
Он категорично качает головой, и отодвигается еще дальше. Мне кажется, что я вдруг стала невероятно одинокой. Как будто пространство и время отпрянули от меня.
- Богиня чадородия будет только рада, - говорю с упреком. – Люди придумали, что иметь близость надо в браке, потому что боятся тратить свои ресурсы на чужих детей. В целомудрии нет никакой божественной воли.
Хальданар встряхивается и встает. Он понимает, что я права, но это понимание остается отдельно от него. Он – не религиозный слепец, как большинство деревенских, но все равно его разум не свободен. Ни у кого из людей нет свободного разума.
Я встаю, сбрасываю песчинки с подола, и весело улыбаюсь ему.
- Пойдем купаться, - предлагаю я, и хватаю его за локоть двумя руками. – Побежим!
И мы с ним бежим.
========== 6. ==========
Я вижу сестру в саду городничего, где семья празднует день рождения младшего ребенка. Фиаль сидит на перекладине, к которой подвешены большие фигуры птиц и животных, сделанные из яркой разноцветной бумаги. Бумагу привезли из-за моря специально к празднику, она страшно дорогая. Весь сад украшен этими фигурами, и будет очень жаль, если пойдет дождь. Фиаль – сущность танца – выглядит чайкой, как и я. Мне до безумия радостно встретить ее, и я тороплюсь сесть рядом.
- А мне не радостно, а больно, - сразу говорит она без слов.
Я знаю. Все мои сестры и подруги до сих пор грустят.
- Милая, у меня все хорошо! – беззвучно напоминаю я. – Я люблю человека. Я не одна.
Ясным вечером белоснежный камень дома залит жидким янтарем. Дикое солнце в стеклах окон, дверей и стен выглядит пожаром. Это не дом, а настоящий дворец, который на закате становится сказочным дворцом. В нем столько стекла, что в своем облике массивного грубого грузчика я не осмелилась бы приблизиться к нему, даже если бы меня вдруг пригласили.
Сестра перелетает на флюгер. Она слишком обижена, чтобы желать сидеть со мной рядом, а мне обидна ее неприветливость. Но меня вдруг колет идея, и, сильно сомневаясь в успехе, я все же считаю себя обязанной попробовать, и потому лечу к ней.
Из Межмирья можно видеть все, а в Мире я вижу и знаю лишь то, что вокруг и рядом. Я прошу у Фиаль информацию, которая недоступна мне самой, и она потрясена.
- Нет! – отвечает она с гневом. – Ты хочешь, чтобы меня тоже изгнали? Теперь ты равнозначна человеку. Нам нельзя вмешиваться в твои дела.
- Прости, - я пристыжено каюсь. – Я не подумала об этом.
Она так возмущена, что выглядит пожаром, как солнце в стеклах.
- Улетай, Латаль, - говорит она с горечью. – Будь счастлива с людьми, а о нас забудь.
