Я улетаю. Я давно пообещала себе не грустить о прошлом и потерянном, и теперь мчусь в сторону нижнего города и будущего, гонимая новой идеей.
Люди решают вопросы при помощи денег, и я буду как они, раз я теперь с людьми. В облике громады-грузчика я беру почти все свои медяки, рассыпаю их по двум тряпичным мешочкам, и отправляюсь в один из злачных районов, облюбованных оборванными преступниками и авантюристами. Я довольно долго брожу по загаженным улицам, изучая население, выискивая человека, ум которого не пропитан ублажающими жидкостями, и не убит жестоким беспринципным дном. Я ищу того, на кого смогу положиться, кого смогу нанять без опаски, что он забудет о деле через полчаса. Я останавливаю выбор на быстроглазом шустром парне, размышляющем о том, что убивать лошадь при ограблении обоза было варварством и мерзостью, и что с этими отморозками он больше не связывается. Я отзываю его в сторонку, очерчиваю задание, и вручаю один мешочек. Показываю второй мешочек, и обещаю отдать его по итогам. Он согласен и доволен. Я немного волнуюсь, но тоже довольна.
Я бросила работу грузчиком. Что это за жизнь такая – день за днем тягать бочки и ящики? Не хочу. Я попробовала заниматься разделкой рыбы, но это мне тоже не понравилось. Рыба хороша, когда ее ешь, а когда разделываешь, почему-то противна. Все эти кишки, чешуя, и от запаха не отделаться. Попробовала быть кельнершей (ничего не сказав Хальданару), но за эту работу очень мало платят. А ведь нам надо накопить на комнату, чтобы пожениться… Я пыталась стать глашатаем, но меня не взяли. Эта работа слишком престижна для человека без имени и знакомств. А вот в проститутки меня взяли сразу, лишь коротко взглянув на мои округлости и рыжую копну. Для этой работы я приняла очень яркий облик, чтобы мужчины слетелись на меня, как пчелы на цветок. Мы клиентом зашли в комнату, и я поняла, что такой способ заработка меня тоже не прельщает. Клиент был приятный, даже красивый, разговаривал без ругательств, в мыслях у него не было грязи и зла, одежда его была постирана, а сам он помыт, но… У него не было того особого запаха, который вызывал во мне диковинные переживания. У меня не было переживаний. Я знаю, что проституткам ни к чему их иметь, но близость с тем, к кому равнодушны мои фибры, показалась мне противоестественной. Я сбежала, не обслужив клиента, и больше не приближалась ни к одному борделю. Но у меня появился интерес, маленькая исследовательская пытливость. Теперь в разных женских обликах я знакомлюсь с разными мужчинами, общаюсь с ними, и прислушиваюсь к себе. Я ищу в своей глубине отклик, и не нахожу. Пульсации их единственного сердца, движение их жаркой крови, запах их незаменимой кожи не вызывают во мне восхищений и волнений. Двое из человеческих мужчин встревожили меня, а остальные – нет. Остальные – как будто фон.
Я попробовала работать на рынке – помогать торговцу птичьим мясом и яйцами, но меня раздражали беспрерывные склоки. Ругань на рынке не затихает ни на миг. Кто-то постоянно возмущен ценами, кто-то полагает, что продукты недостаточно свежи, кому-то кажется, что его обсчитали. У кого-то все время воруют кошельки, у кого-то выхватывают сумки. Кому-то вечно мерещатся фальшивые деньги. Продавцы пытаются перекричать друг друга, расхваливая свой товар, покупатели пытаются перекричать продавцов, стремясь взять побольше, а заплатить поменьше. Да, я знала, что на рынках все происходит именно так, но знать в теории – не то же самое, что испытывать на себе.
Я подумала, что могла бы наняться матросом на какой-то из кораблей, но тогда мне пришлось бы надолго покинуть город. Это – неподходящий вариант. Чтобы увеличить количество вариантов, я решила обучиться чему-нибудь, и выбрала цирюльничество. Я стала пропадать у мастера, осваивая ножницы и бритву, и это занятие пришлось мне вполне по вкусу.
Мы с Хальданаром перебрались в ночлежку поприличнее, и теперь арендуем отдельную спальню. Я прихожу домой девицей, а в цирюльню - парнем. Регулярно гуляю по порту верзилой-грузчиком, и кружу по верхнему городу чайкой. Хальданара очень радует наша спальня. В ней есть две удобные кровати и яркие занавески, в ней нет храпящих работяг, наполняющих воздух перегаром и нестиранными портянками. С утра до ночи он работает, с ночи до утра спит, но он не унывает. Его радует мой голос, мои волосы и улыбка, и мои движения, когда я заправляю постель, умываюсь, снимаю и натягиваю чулки. Ему нравится, как выросли его мускулы, и что бочки с ящиками теперь для него заметно легче, чем были поначалу. Ему нравится даже то, что он выучил множество гадких слов, которыми можно обругать какого-нибудь хама в кабаке. Он остриг длинные волосы, стал одеваться в городские тесные штаны вместо мешковатых деревенских, начал курить папиросы и жевать табак, обзавелся грубыми приятелями, распробовал вкус задорной кабацкой драки, и вообще стал весьма похож на местного. Нижний Плард принял его, намотал на свое веретено.
