В кабинете возвышаются два стража с топорами, из открытого окна тянет соленой свежестью, а свечи пахнут ванилью, как в храмах. Как я люблю. Советник стоит у стола, и держит в руках мешочек монет. Советник большой – рослый и пузатый, его седые бакенбарды втекают в ровно стриженную седую бороду. У него круглые голубые глаза и доброе лицо, а в его голове – та самая мысль, которой я боялась, и которую надеялась не встретить. Она окрепла в нем только что. Изначально он не думал об этом, потом сильно сомневался, потом просто сомневался, а теперь, получив результат, он намерен велеть страже убить ясновидца. Я не жду его приказа. Я перекидываюсь в громадного лютого медведя, и по-медвежьи лютую. Все смолкает через мгновенья. Мы с Эйриком стоим среди кровавого кошмара, и злость во мне никак не стихает, притом, что злиться уже не на кого. Моя темная шерсть вымазана алым, но выглядит просто мокрой. Отдельные капли падают с морды на пол. Я скалю клыки, хоть в этом нет ни нужды, ни резона. Мой любимый друг пятится от меня и не дышит. В его голове нет ни единой мысли – их все вытеснил ужас.
Я принимаю человеческий облик – тот, что он каждую ночь наблюдает в своей постели. Оскал уходит с лица не сразу.
- Бежим в окно, - говорю, почему-то, шепотом.
Он не дает реакций. Мне стоило как-то предупредить его, но я боялась терять секунды. Если бы стражники успели первыми, сейчас с ним было бы кончено. Я выхватила его у них, вот и все.
За дверью – шаги. Никто не ворвется сюда без стука и дозволения, но мне страшно. Я не хочу больше ни с кем бороться, состязаться в скорости. Я хочу уйти отсюда, и попасть домой.
- Эйрик, прошу, - продолжаю шептать. – Здесь невысоко.
Мы на первом этаже – хоть какая-то удача. Его лицо и светлая одежда забрызганы кровью, и не только кровью. Я могу обратиться к бесценному грузчику, и просто унести его на своем плече, но я не хочу. Я хочу, чтобы он очнулся.
Он вжимается в стену и дышит рвано, но хотя бы уже дышит. В его глазах – полумертвое безумие. Я не теряю больше времени: становлюсь грузчиком и гружу. Эйрик висит перекинутым через плечо, как рулон материи – без малейшего сопротивления или просто движения. Я выпрыгиваю в окно и бегу через сад. Я пригибаюсь, но в этом нет толка – меня все равно отлично видно почти отовсюду. С террасы, из беседок, от клумбы, от пруда видно огромного мужчину, бегущего через освещенный сад с мужчиной обычных габаритов на плече. Для тех, кто наблюдает меня с кипарисовой аллеи, я – мелькание. Для тех, кто смотрит с балкона второго этажа, обзор практически идеален. Стража, которой напичкан сад, как напичкан ею весь верхний Плард, не знает о происшествии в кабинете, но кидается наперерез удирающему громиле. Люди без греха не удирают. Когда я перемахиваю через невысокое каменное заграждение, позади начинается истинная канитель. Кто-то обнаружил мое преступление, и теперь погоня серьезна. Теперь нам не стоит бояться нападений ненавидящей нас богатой своры – ее оттеснила прилежная стража. Я знаю, что человеком не пройду через ворота в нижний город, а через внешнюю стену перелечу только птицей - одна. Я бегу к морю, распугивая встречных прохожих и проезжих, распугивая лошадей и кошек, перепрыгивая через заборы из стриженых кустов, пронзая чужие ухоженные сады. Крики из-за спины перемежаются стрелами и арбалетными болтами. Чем ближе к морю, тем меньше освещения, тем меньше шанса поймать снаряд. На берегу такой уютный плеск волны, что в опасность перестаешь верить. Я сбрасываю Эйрика с плеча на песок.
- Держись за меня, - приказываю просяще. – Держись за плавник!
Он уже проветрился. Медвежье зверство сейчас на втором плане, а на первом – вооруженная стража. Он не хочет быть застреленным и заколотым, и это нехотение его отлично освежает и бодрит.
- Понял, - говорит он быстро, и даже подгоняет меня жестом к воде.
Я захожу в воду на достаточную глубину, и становлюсь дельфином. Он хватается за мой спинной плавник, и мы рассекаем бухту, как нож рассекает торт. Мы мчим сквозь соленую ночь, разбрызгивая ее вокруг себя, и крики отдаляются. Стражники остаются на берегу, там же остается их оружие, правосудие и возмездие. Я мчу от города прочь – сначала вглубь моря, затем вдоль суши. А после мы выходим на песок двумя измотанными людьми, и ночь теряет львиную долю своей соли.
Эйрик лежит распластанный на песке, и пересчитывает звезды, которые поместились в поле его зрения. Он не двигает глазами, чтобы не схватить еще звезд, и не прибавить себе натужной работы. Он замерз и дрожит, и совершенно не думает о том, что осталось в городе. Моргнув, он сбивается, и стонет от злости. Унимает злость, и начинает сначала. Я сижу рядом, и мне тоже холодно. Ночь теплая, так что дело не в ней. Я тоже дрожу. Я хочу обнять его, но не решаюсь. Не решаюсь даже заговорить.
